Я кивнула, а сама смотрела на Андрея. Он стоял на сцене, убирал проектор, и второй мужчина говорил ему что-то быстрое и напористое. Андрей слушал — но взгляд его скользил по залу, и на секунду наши глаза встретились.

Он не отвёл глаз. И я не отвела. Секунда — не больше. Потом кто-то загородил, и момент прошёл.

Мы с Алисой шли домой по тёмной улице. Фонари горели через два на третий, и звёзды были огромные — таких в городе не бывает.

— Мам, — сказала Алиса.

— М?

— Тот мужик на сцене. Он вроде нормальный.

— Вроде.

— Но дома сносить — это фигня.

— Да.

— И ты ему так и сказала. При всех.

— Ну... да.

Алиса помолчала. Потом сказала — тихо, почти себе под нос:

— Неплохо.

Я улыбнулась. В темноте, чтобы она не видела. Маленькая победа.

Дома я долго не могла уснуть. Лежала, слушала тишину и думала о карте, на которой южный склон был закрашен жёлтым — цветом будущей стройки. Тёплый Ключ. Сад, который всегда цветёт дольше других. Бабушкино варенье от печали — из вишни, на воде из этого родника.

Если они построят там парковку — родник исчезнет. И варенье от печали больше некому и не из чего будет варить.

Но как объяснить это человеку, который верит в цифры?

Я столкнулась с ним на следующий день — у колонки на Родниковой улице.

Колонка была старая, чугунная, с тугим рычагом, который нужно было давить двумя руками. Я набирала воду в ведро — в доме напор к вечеру падал до тонкой струйки — и никого не ждала. Меньше всего — человека, который собирался снести четыре дома и закатать в парковку сад с родником.

— Добрый вечер, — сказал он за спиной.

Я дёрнулась, рычаг вырвался, и струя воды ударила мне по ногам. Сандалии, юбка, всё — мокрое. Красиво.

— Простите. — Он шагнул вперёд, перехватил рычаг. — Я не хотел напугать.

— Вы не напугали. Я просто не ожидала.

Мы стояли рядом — он держал рычаг, я — ведро, и оба делали вид, что это нормальная ситуация. Он был без куртки, в простой рубашке с закатанными рукавами, и без сцены, без проектора и презентации выглядел другим. Обычнее. Человечнее. Морщинки у глаз были точно от усталости, не от смеха.

— Андрей, — сказал он. Как будто я не знала. — Вы — Марина. Вы вчера спрашивали про дома.

— Да.

— Хороший вопрос был.

Я не ответила. Ведро наполнилось, я закрутила рычаг, подняла. Тяжёлое. Он протянул руку — помочь. Я не дала.

— Я сама.

— Хорошо.

Он пошёл рядом. Я не приглашала — он просто пошёл, и прогонять было бы глупо. Родниковая улица — общая. Хочет идти — пусть идёт.

— Вы ведь недавно здесь? — спросил он.

— Три недели. Дом достался от бабушки.

— Зоя Павловна?

Я остановилась.

— Вы её знали?

— Нет. Но мне про неё рассказывали. В администрации, когда мы оформляли документы. «Зоя Павловна варила варенье, Зоя Павловна помогала, Зоя Павловна знала». — Он чуть улыбнулся. — Я так понял, она была тут важным человеком.

— Была.

Мы дошли до моей калитки. Я поставила ведро.

— Послушайте, — сказал он. И голос изменился — стал серьёзнее, тише. — Я понимаю, что вчера это выглядело... неоднозначно. Приехали москвичи, хотят снести и построить. Но это не так. Не совсем так.

— А как?

Он помолчал. Посмотрел вдоль улицы — на дома, палисадники, покосившиеся заборы. На козу бабки Нюры, которая жевала чей-то пион через забор.

— Я вырос в таком же городке, — сказал он. — Назывался Сосновка. Калужская область. Тысяча двести жителей, когда я родился. Когда уехал в институт — восемьсот. Когда вернулся хоронить отца — триста. Сейчас — ноль. Посёлок ликвидирован. Дома стоят пустые, крыши провалились. Школа, в которой я учился, — развалина.

Он сказал это ровно, без надрыва. Как факт. Но я услышала то, что было под фактом, — как Кузьмич слышал часы, которые «не сломаны, а ждут».

— Мне не нужны деньги, — продолжил он. — То есть нужны, конечно, но я не за этим. Я хочу, чтобы здесь не стало как в Сосновке. Молодёжь уезжает, работы нет, школу закроют через два года — я видел документы. Ещё десять лет — и Верхние Ключи станут Сосновкой. Вы этого хотите?

— Нет.

— Я тоже.

Мы помолчали. В саду за забором шумела вишня — поспевшая, тяжёлая. Откуда-то с площади долетел звук воды — Звонкий Ключ.

— Но дома, — сказала я. — Кузьмич. Ему семьдесят пять лет. Куда ему переезжать?

Андрей провёл рукой по волосам — тот же жест, что вчера на сцене.

— Я знаю. Я думаю об этом. Поверьте — думаю.

— Думать мало.

— Согласен. — Он посмотрел на меня прямо. — Но пока я могу только думать и разговаривать. Вот я и разговариваю. С вами.