День был долгим. Заседание малого совета, разбор прошений от старост, проверка счетов с Гидеоном — рутина, которая теперь составляла мою жизнь и которая, к моему удивлению, приносила мне глубокое удовлетворение. Дети — старший, Людовик, с серьезными грозовыми глазами отца, и младшая, Елена, с моими темными волосами и упрямым подбородком, — уже давно спали в своей детской под присмотром нянь.

Замок затих.

Я сидела на густом медвежьем меху перед камином в нашей общей спальне, медленно расчесывая длинные, густые волосы. Огонь отбрасывал на стены пляшущие тени, в комнате пахло дымом и смолой. Кассиан сидел в кресле, он держал в руках книгу, но я знала, что он не читает. Я чувствовала на себе его взгляд — теплый, внимательный, полный того спокойного обожания, которое до сих пор заставляло мое сердце замирать.

Наша общая спальня была нарушением всех аристократических норм. Гидеон, когда мы только приняли это решение, был в предынфарктном состоянии. «Но ваша светлость, — лепетал он, — у супругов должны быть раздельные покои! Так принято!»

«У нас будет принято так, как мы решим, мастер Гидеон», — ответила я тогда.

И это было правдой. Мы строили не только герцогство. Мы строили свой мир, со своими законами.

— Ты устала, — произнес он, откладывая книгу. Это не было вопросом.

— Устала, — согласилась я, проводя гребнем по волосам. — Староста из Боринграда жалуется, что волки подходят слишком близко к деревне. Ронан хочет увеличить гарнизон. А Людовик сегодня объявил, что собирается приручить дракона. Обычный день.

Он усмехнулся, и этот тихий, редкий звук был для меня лучшей музыкой. Он поднялся и подошел ко мне, опускаясь на колени на мех позади. Я почувствовала жар его тела еще до того, как он коснулся меня. Его руки легли мне на плечи, убирая тяжелую массу волос в сторону. Я почувствовала его губы на своей шее — легкое, невесомое прикосновение, от которого по позвоночнику вниз пронесся сладкий озноб.

— Помню время, — прошептал он мне на ухо, и его дыхание согревало кожу, — когда самой большой проблемой казался мятежный вассал или пустая казна.

— А я помню время, когда самой большой проблемой был проницательный Архимаг, который задавал слишком много неудобных вопросов, — ответила я, откидывая голову ему на плечо и закрывая глаза.

Его руки скользнули ниже, обнимая меня за талию, прижимая к своей твердой, горячей груди. Его пальцы начали медленно, почти машинально, поглаживать изгиб моей талии под тонкой тканью сорочки.

— И чего же он хотел, этот Архимаг? — его голос был тихим рокотом.

— Он хотел разгадать загадку, — прошептала я. — А в итоге… сам стал ее частью.

Он развернул меня к себе. Мы сидели на меху перед огнем, и весь остальной мир перестал существовать. Он смотрел на меня, и в его глазах цвета грозового неба я видела всю нашу историю. От подозрения до восхищения. От партнерства до любви.

— Я до сих пор не разгадал тебя, Анна, — сказал он, и мое настоящее имя в его устах прозвучало как самая сокровенная ласка. — Каждый день я нахожу в тебе что-то новое.

Его пальцы нежно коснулись моего лица, очерчивая линию скулы. Это прикосновение не было требовательным. В нем была вся нежность и трепет, на которые была способна его душа, так долго скрытая за броней логики.

Я подалась вперед и поцеловала его.

Поцелуй был медленным, глубоким, полным не страсти, а щемящей нежности. Это был поцелуй двух людей, которые слишком хорошо знали, как хрупок мир и как драгоценна каждая минута покоя. Он целовал меня так, словно читал мою душу, а я отвечала ему, рассказывая без слов о том, как пуст был мой мир до него.

Его пальцы, такие уверенные, когда они касались древних рун или карт, сейчас были чуть неуверенными, почти благоговейными, когда распутывали тесемки на моей ночной сорочке. Прохладный воздух коснулся кожи, заставив соски затвердеть, но тут же сменился жаром его ладоней. Ткань соскользнула с плеч, и я осталась обнаженной в золотистом свете камина. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было похоти. В нем было благоговение, какое бывает у ученого перед совершенным творением вселенной.

— Ты — мой самый главный закон природы, — прошептал он, склоняясь и целуя мое плечо, затем ключицу, спускаясь все ниже.

Его прикосновения были картой моего тела, которую он изучал с бесконечным терпением и восторгом. Он не торопился. Он дарил мне ощущения, пробуждая каждую клеточку кожи, заставляя забыть о герцогине, о матери, о правительнице. С ним я снова становилась просто женщиной. Анной.

Я помогла ему избавиться от его строгой домашней одежды, и вскоре мы были одним целым, сплетением обнаженных тел и душ на мягком меху. Когда он вошел в меня, медленно, глубоко, я сдавленно выдохнула. Это было не вторжение, а возвращение. Два мира, две души, наконец-то нашедшие свой единственно верный центр. Его движения были сильными, размеренными, полными заботы и желания доставить удовольствие. Это была не битва страстей, а танец двух сердец, знающих мелодию друг друга наизусть.