— Нестор Выш.

— Рейс?

— Северный... должен был прибыть в один сорок пять.

Марта записала и не дрогнула.

— Прибыл.

Следующей спустилась женщина с девочкой на руках. Девочка была не маленькой — лет десяти, может, одиннадцати, но держалась за мать так, словно боялась, что платформа снова исчезнет. За ними вышел мальчик с деревянной птичкой без крыла.

— Лися Корн? — спросила я.

Девочка подняла голову.

— Да.

Я показала ей птичку, которую Тимон принёс со стола находок.

Она взяла её обеими руками, прижала к груди и расплакалась. Без громких слов, без красивой сцены. Просто ребёнок получил назад вещь, которая доказала: её помнили.

Третий вагон открылся последним.

Люди в зале замерли, когда на платформу вышли пассажиры с центрального узла. Среди них были те, кого считали исчезнувшими недавно: женщина, которая на первом перроне спрашивала о детях, девочка с серьёзным взглядом, ещё несколько детей, двое мужчин, пожилая пара. Для них прошло совсем мало времени. Они не понимали, почему вокруг столько лиц, почему станция выглядит другой, почему Наяра Локс стоит перед ними не как обвиняемая, а как хозяйка, которую слушаются двери, фонари и люди.

Женщина с девочкой увидела меня и замерла.

Я узнала её.

Та самая, у колонны. Та, что сказала: «А где дети из третьего вагона?»

Теперь она держала девочку за руку, а девочка прижимала к груди шаль.

— Вы... — Женщина не закончила.

Я подошла ближе.

— Я обещала найти путь только после того, как он появится. Он появился.

Она смотрела на меня долго, потом закрыла лицо ладонью.

— Я думала, вы нас отцепили.

— Я тоже так думала. Потому что мне велели думать чужими бумагами.

Девочка подняла на меня серьёзные глаза.

— Мы не слышали крика. Только тишину. А потом мужчина сказал держать имена.

— Какой мужчина?

Она повернулась и указала на Эрика.

— Он. Он говорил, если нас не запишут, мы всё равно должны помнить, кто мы.

Остен, стоявший рядом с братом, услышал. Его лицо изменилось — не сломалось, нет. Наоборот, в нём стало больше жизни, чем я видела за всё время.

Эрик подошёл к нам. Он двигался осторожно, опираясь на плечо Остена, но глаза у него были ясные.

— Наяра Локс? — спросил он.

Я кивнула.

— Да. И не совсем.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Я видел Наяру перед разрывом. Она пыталась удержать стрелку. Её ударило откатом. Я думал, она погибла.

— Она оставила дневник.

— Значит, успела, — сказал он тихо. — Упрямая женщина.

— Да, — ответила я. — И я очищу её имя до конца.

Эрик перевёл взгляд на Остена.

— Ты ей веришь?

Остен не отводил от меня глаз.

— Да.

Одно слово.

Но оно стало последней печатью, которая была нужна не станции, а мне.

Крамма взяли после прибытия рейса.

Не сразу.

Он ещё пытался говорить. Объяснять комиссии, что станция опасна, что возвращение рейса не доказывает его вины, что северный путь требует жёсткого контроля, что Наяра Локс использовала нестабильный узел против законного надзора. Но его слова уже не держались.

Против них стояли люди.

Эрик Грай. Пассажиры Северного рейса. Пассажиры третьего вагона. Жители Каменного Брода. Злата с книгой Борея. Милена со свидетельством о спасённых. Тимон с багажными бирками. Агата с книгами долгов и поставок. Марта с полным протоколом станции. Остен с закрытыми отчётами и удерживающей печатью.

И сама Последняя станция.

Расписание вывело имя виновного уже не строкой, а полным протоколом. Комиссия видела, как тёмная печать сопротивлялась запуску. Видела, как рейс вышел только после того, как печать Крамма была внесена в круг как препятствие. Видела, как кассовая книга восстановила погашенные запросы, а багажная вернула вещи владельцам.

Полная женщина с цепью ранга первой сняла с Крамма знак уполномоченного.

— Рудольф Крамм, — сказала она сухо, — до решения королевского суда вы отстраняетесь от полномочий. Стража.

Он побледнел.

— Вы не имеете права.

Остен поднял удерживающую печать.

— Теперь имеют.

Стражники, те самые, что приехали с ним, переглянулись. Потом один из них шагнул вперёд. Другой — следом. Крамм посмотрел на меня, и впервые в его глазах я увидела не презрение, не уверенность, не холодную усмешку.

Страх.

— Вы не удержите эту станцию, — сказал он мне. — Она всё равно заберёт больше, чем даст.

Я устала от его голоса.

Очень.

— Возможно, — ответила я. — Но она хотя бы возвращает тех, кого помнит. В отличие от вас.

Его увели.

Двери открылись перед стражниками сами.