Билет раскрылся.

На нём появилась новая строка:

«Хозяйка платит выбором».

Я не поняла.

А потом поняла.

Сердце провалилось куда-то вниз.

Дом.

Билет мог быть дорогой. Возможно, последней моей связью с прежней Таисией Рель. С тем миром, где я была собой не по чужой пластине на груди, не по решению станции, не по обвинению, а просто потому, что родилась там и жила. Если билет «платит выбором», значит, станция спрашивает не деньги, не имя, не печать.

Она спрашивает: остаюсь ли я.

По-настоящему.

Без возможности всё ещё держать в кармане запасную дверь.

Остен прочитал строку одновременно со мной.

— Наяра...

Я улыбнулась, хотя внутри всё болело.

— Моё имя — Таисия.

Он замер.

Я сказала это очень тихо. Так, чтобы услышал он. Может быть, станция. Может быть, никто больше.

— Таисия Рель. Так меня звали до этого мира.

Остен не отступил. Не спросил. Не потребовал объяснений. Только взял мою руку крепче.

— Таисия, — произнёс он.

Моё настоящее имя прозвучало на Последней станции впервые.

И станция услышала.

Все фонари вытянулись к нам.

— Я не знаю, смогу ли когда-нибудь вернуться туда, откуда пришла, — сказала я, уже громче. — Не знаю, кто такая я теперь для чужих законов и ваших протоколов. Но я знаю, что этот путь мой. Эти люди — мои. Это имя Наяры Локс — не моя ложь, а мой долг. И этот дом я выбираю сама.

Я приложила билет к расписанию.

Серебряная линия вспыхнула, прошла по тёмной трещине и сожгла её белым огнём.

Седьмой оборот пошёл.

Станция поднялась.

Не физически — стены остались стенами, крыша крышей, перрон перроном. Но всё вокруг словно стало выше, крепче, яснее. Печи загудели мощно и ровно. Кассовая книга распахнула последнюю страницу. Багажные бирки выстроились в сияющую цепь. Северный семафор ударил лучом в третью платформу. Расписание вывело одну строку, такую большую, что она заняла всю доску:

«Поезд приходит домой».

Серая глубина раскололась светом.

Сначала мы услышали колёса.

Настоящие.

Не отголосок, не память, не стук между дорогами. Колёса шли по рельсам. Тяжело, устало, срываясь, но шли. В голубом свете третьей платформы проступил силуэт локомотива, чёрный, обледеневший, с разбитым фонарём на боку и живым светом в центральной лампе. За ним — вагоны. Один, второй, третий. Ещё. Неполный состав, перекошенный, исцарапанный, но настоящий.

Зал ожидания выдохнул одним голосом.

Остен не двигался.

Я держала его руку и чувствовала, как он сдерживает себя из последних сил.

Поезд вышел из серой глубины и остановился у третьей платформы.

В этот миг время вокруг будто выровнялось.

Голубые фонари стали янтарными. Снег снова начал падать нормально — сверху вниз. Доски третьей платформы потеряли влажный блеск и стали обычными, тёмными, северными. Только рельсы ещё светились тонкими серебряными нитями, словно путь не мог поверить, что наконец завершился.

Дверь первого вагона открылась.

На ступеньке появился молодой мужчина.

Высокий, худой, с тёмными волосами, которые падали на лоб, с лицом усталым, обветренным, но живым. На нём была дорожная куртка старого северного образца. В руке он держал фонарь с треснувшим стеклом.

Он оглядел платформу.

И увидел Остена.

— Ты постарел, — сказал Эрик Грай.

Голос у него был слабее, чем в тумане, но настоящий. Человеческий. С хрипотцой, с дрожью, с попыткой пошутить раньше, чем боль успеет ударить.

Остен шагнул к нему.

Один шаг.

Второй.

А потом старший брат перестал быть князем, ревизором, человеком, который держит лицо при любой беде. Он просто поднялся на третью платформу и обнял Эрика так, словно хотел убедиться сразу всеми силами, что тот не исчезнет снова.

Эрик сначала застыл.

Потом уронил фонарь в снег и обнял его в ответ.

В зале кто-то заплакал. Кто-то засмеялся. Агата шумно выдохнула и сказала:

— Ну вот. А я кашу на пятьдесят девять варила. Теперь опять считать.

Тимон отвернулся, но я успела увидеть, как он проводит ладонью по глазам.

— Пыль от платформы, — сказал он, заметив мой взгляд.

— Конечно.

Из вагонов начали выходить люди.

Их выводили осторожно, по одному, иногда под руки. Они были измучены, растеряны, у многих лица имели странное выражение — не старое и не молодое, а как у тех, кто слишком долго жил без нормального утра. Для них прошло меньше времени. Это стало понятно сразу: кто-то спрашивал, почему на станции столько людей, кто-то удивлялся, что снег уже другой, кто-то называл даты, от которых у жителей Пристанционного бледнели лица.

Марта и Селма начали учёт.

— Имя?