Остен на миг закрыл глаза. Наверное, собирал терпение. Или учился жить среди людей, для которых расследование и кухня вечно шли одной дорогой.

— Наяра, — произнёс он уже тише, — если он предъявит приказ о вашем задержании, я смогу оспорить его только как ревизор, пока станция не признала запуск законным. Если узел подтвердит вас хозяйкой в момент возвращения рейса, Крамму будет сложнее забрать вас без суда.

— Значит, нужно дожить до момента возвращения рейса.

— И удержать запуск.

— Вот и план.

Он не улыбнулся, но в серых глазах мелькнуло то самое короткое тепло, которое я уже начала ждать опасно сильно.

— Вы слишком спокойно это говорите.

— Я внутри не спокойно.

— Вижу.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Чтобы вы знали: вижу.

У меня на секунду сбилось дыхание.

За последние дни я привыкла, что меня видят как Наяру Локс: обвиняемую, ссыльную, виновную, подозрительную, резкую, удобную для чужих бумаг. Остен сейчас видел другое — Таисию, которая пряталась за чужим именем, держалась из упрямства, боялась, но не отходила от расписания. И почему-то это поддержало лучше любого громкого обещания.

— Не давайте ему говорить со мной наедине, — сказала я.

— Не дам.

— И если я начну отвечать как испуганная обвиняемая, перебейте.

— Вы не начнёте.

— Остен.

— Не начнёте, — повторил он. — Вы уже выбрали.

Я хотела спросить, откуда он знает, но станция не дала.

Где-то снаружи ударил гудок.

Не наш, не северный, не тот усталый зов Каменного Брода и не тонкий голос третьей платформы. Этот звук был коротким, властным, режущим, как печать на сухой бумаге.

Столичный состав входил на путь.

Расписание дёрнулось. Чёрные буквы приказа Крамма стали плотнее, словно столичный надзор попытался продавить свою волю прямо через медную доску. Серебряная строка станции вспыхнула ярче.

В зале люди поднялись.

— По местам, — сказала я.

Голос мой прозвучал ровно. Я сама ему удивилась.

Марта встала у главной доски. Селма — у кассы, перед раскрытой книгой. Тимон — рядом со столом находок и багажными бирками. Агата — у буфета, за которым печи горели так ровно, словно сами приготовились свидетельствовать. Злата и Милена стояли у прохода к комнате смотрителя. Трофим Лад — у двери, в руках у него был старый сигнальный жезл северного семафора. Ярина Сой поднялась рядом с людьми Каменного Брода.

Остен встал справа от меня.

Не впереди.

Рядом.

Это заметили все. И я заметила тоже.

Двери станции распахнулись до того, как состав остановился. Морозный воздух ворвался в зал, прошёл по полу, поднял края бумаг, коснулся кассовой книги. Та не закрылась. Наоборот, развернула страницы шире.

На первой платформе остановился столичный вагон.

Он был белым с чёрным кантом, тяжёлым, гладким, слишком чистым для нашего северного края. На боку блестела печать надзора. Рядом с дверью застыли два стражника в тёмной форме. За ними показался писарь Левин — тот самый, что когда-то протянул мне распоряжение и тихо предупредил, что на Последней станции никто долго не выдерживает. Сейчас он выглядел старше на месяц, хотя прошло всего несколько дней: лицо осунулось, нос покраснел от холода, а доску для бумаг он прижимал к груди так, словно мечтал провалиться сквозь платформу, но боялся, что и там у нас найдётся журнал.

Следом вышел Крамм.

Такой же аккуратный. Чёрное пальто, меховой воротник, перчатки, сухое лицо, губы, на которых улыбка казалась не выражением, а тонким надрезом. За ним шли трое членов комиссии: полная женщина с цепью канцелярского ранга, длинный мужчина с серебряным футляром для печатей и седой служащий, чьё лицо уже заранее выражало неодобрение всему деревянному, снежному и живому.

Крамм остановился на пороге зала.

Его взгляд прошёл по лавкам, людям, столам, буфету, кассе, расписанию, Остену рядом со мной, открытому диспетчерскому проходу под часами.

Он не удивился.

И это окончательно убедило меня: он знал, что может найти здесь.

— Наяра Локс, — произнёс он. — Вы превзошли себя.

— Рудольф Крамм, — ответила я. — Добро пожаловать на Последнюю станцию.

Агата где-то за спиной негромко фыркнула.

Крамм сделал шаг внутрь. Комиссия за ним. Стражники остались у двери, но дверь вдруг закрылась сама. Не хлопнула, не ударила. Просто встала в раму и щёлкнула замком.

Один из стражников дёрнулся.

Крамм чуть повернул голову.

— Откройте.

Дверь не открылась.

На расписании появилась маленькая строка:

«Проверка начата. Выход после протокола».

Тимон восхищённо выдохнул:

— Люблю, когда здание вежливо, но крепко.

— Молчать, Клеш, — сказала Агата.