А я понимаю, что он принимает своего отца именно за того, кем тот и является. Богдан в людях разбирается.

– Твоя выходка с журналистами просто так не пройдет, – заявляет Царьков. – Не думай, будто легко отделался.

– Какая выходка?

– Не играй со мной, сынок. Все равно не выиграешь. Не стоило тебе делать этот звонок. Ох как не стоило. Скоро пожалеешь.

37

О каком звонке говорит Царьков? Что Богдан успел сделать?

Фотосессия планировалась на вечер, но Гром сразу дал понять мне, что это все под большим вопросом.

Значит, ему удалось сорвать съемку. Причем в последний момент.

– Кстати, ты должен быть в курсе, что за такие шутки предусмотрена административная ответственность, – продолжает Царьков.

Богдан молчит.

– Но в твоем положении, с учетом “прошлых заслуг”, – он выделяет последнее словосочетание особым тоном. – Можно и до уголовного срока дойти.

Царьков угрожает родному сыну. В том, что это все именно “угроза” сомнений нет. Причем ледяная, продуманная. И меня начинает потряхивать уже просто от такого осознания.

Ничего себе… да как же так можно?

Сразу думаю о своих родителях. Не представляю, чтобы они нечто подобное мне сказали. И не важно, как бы я поступила. Вряд ли пошла против закона, но все же здесь дело не в этом. А Царьков и сам не святой! Если бы не его договоренности с полицией, то отправился бы в тюрьму очень надолго. Мой отец не сомневается, что его незаконные дела продолжаются, просто уже гораздо более осторожно, по другим каналам. Открыто Царьков ничего криминального не делает, но вот скрытно может проворачивать очень и очень многое.

– Думаешь, я не знаю, чем ты занимаешься за моей спиной? – спрашивает Царьков ледяным тоном. – Ничего не получится, сынок. Тебе не стоит со мной тягаться.

Ответом ему так и служит молчание. И видимо, это его бесит.

– Ты достаточно успел натворить раньше. Сколько раз тебя забирали полицейские? То за мелкое хулиганство, то за избиение. Последний случай так вообще. Знаешь, как тяжело было тебя отмазать от того дерьма?

– Я не просил, чтобы меня отмазывали, – наконец, говорит Гром.

Его голос звучит холодно и резко.

– Мой сын не должен оказаться за решеткой!

– Почему? Какой отец, такой и сын.

– Богдан! – буквально рявкает Царьков.

Отношения у них не просто натянутые или прохладные. Нет, все намного серьезнее. И мне становится еще сильнее не по себе от охватившего меня тяжело предчувствия.

– Знаю, куда ты позвонил и что именно сказал.

– Может, и запись есть? – хмыкает Богдан.

– Записи нет. Об этом твой дружок позаботился. Верно? Но все записано, Богдан. И я пальцем не пошевелю, чтобы помешать тебя найти. В этот раз не жди никакой помощи.

– Понял. Только мне твоей помощи не надо. Ни раньше. Ни сейчас.

– Полиция быстро найдет шутника, который сообщил о том, что в порту оставили взрывчатку. Не знаю, чего ты этим добился. Да, допустим, сегодня фотосессии не будет. Ну так она пройдет завтра. Ничего не поменяется. Запомни раз и навсегда. Будет, как я решил. Я всегда получаю то, что хочу.

– Посмотрим, – спокойно отвечает Богдан.

– Верно, посмотрим, – обманчиво мягко соглашается Царьков. – А вот что будет с твоей… хм, любимой девушкой – большой вопрос.

– Хватит, отец. Ты переходишь черту.

– Нет. Почему же? Просто предлагаю тебе задуматься и посмотреть на несколько шагов вперед. Это как шахматная партия. Какими-то пешками стоит пожертвовать. Главное – итоговый результат.

– Отец.

– Что, Богдан? Что с ней будет, если ты отправишься в тюрьму? И с учетом твоего возраста и… хм, богатого послужного списка. Ты поедешь именно туда, а не в колонию для малолетних преступников, от которой я тебя отмазывал прежде.

– Ничего с ней не будет.

– Да?

– У нее есть семья.

– Ну времена меняются. Сам понимаешь. Как причудливо складывается жизнь. Одни преступники становятся на светлую дорогу. Исправляются. А вполне себе честные и добропорядочные люди сворачивают не туда. Что с людьми делают деньги. В какие лабиринты заводят. Это очень печально. Согласись, сынок.

Все внутри болезненно сжимается, а по спине струится холод.

Папа…

В том, что это камень именно в моего отца, не сомневаюсь ни секунды. Слова Царькова звучат однозначно.