У меня выпал из рук телефон. Мама громко ахнула и приложила руку к губам. Я подняла мобильный, трясущими руками обхватила — экран покрылся мелкой сеткой стеклянных морщин, и я в отражении совсем разбитая…

— Извините, — подняла глаза на врачей. — Это что-то вроде тромба? — максимально ровно поинтересовалась. Мама опять ахнула. Я снова извинилась и встала. — Пойдем, — вывела из кабинета. — Подожди меня здесь.

— Но доченька…

— Мам, я сама поговорю с врачами. Ты слишком разволновалась.

Я вернулась в кабинет на трясущихся ногах, но на людей в белых халатах с крайне серьезными лицами смотрела прямо.

— Это лечится? Или как тромб…

— Эти вещи не корректно сравнивать, — ответил нейрохирург. — Аневризма — это истончение стенки артерии, из-за чего она выпячивается и растягивается. Главная опасность, что она растет и может лопнуть.

— И? — спросила, хотя… Ну, в принципе все понятно.

— Нужна операция. Мы должны купировать и выключить артерию из кровотока.

— А это безопасно? — сглотнула. — То есть это же мозг… Каковы шансы, что я не умру на операционном столе или что не стану овощем?

— У наших врачей богатый опыт операций разной сложности. Безусловно хирургические вмешательства на данную область несут риски. У вас крупное образование, и оно будет продолжать расти. Разрыв аневризмы влечет кровоизлияние вплоть до летального исхода.

— А операция гарантирует, что она не разорвется? Что я буду жить полной жизнью?

Врачи переглянулись. Коротко, но емко.

— Период восстановления может быть тяжелым, и мы не можем дать гарантий, что вы вернетесь к полноценной жизни. Самые распространенные осложнения после операции: проблемы с речью, языковыми функциями и коммуникацией, возможен лицевой паралич, но профессиональная реабилитация…

— А если не делать операцию, какие прогнозы? — сухо прервала, теребя ремешок сумочки.

— Может годы, может месяцы, может день… Если аневризма лопнет, то вероятность летального исхода слишком высока. Это бессимптомная патология. Если появилась симптоматика, значит, ситуация критическая. Нужно начинать лечение как можно скорее, понимаете?

— Понимаю… — задумчиво проговорила. — Спасибо, — я поднялась. — Мне нужно все это осмыслить. Извините…

Я вышла в коридор. В пору рыдать, а у меня глаза сухие, только знобило и потряхивало. Мама вскочила, увидев меня. Я выдала привычную дежурную улыбку. Она расстроена. Нужно ее успокоить. Она моя мать, и я любила ее. Потому что должна любить, она ведь родила меня. Но я до сих пор помнила день, когда просила помощи и совета. Мне его дали — терпеть и быть за мужем. Я так и сделала, а потом ловушка захлопнулась. Нет, я не винила родителей и диаспору за ее законы. Но и любить их и сам анклав тоже не могла. Я разучилась чувствовать эту самую любовь душой и сердцем. Давно перестала верить в нее именно такую. Всегда ждала подвоха. Только дети, да, они держали меня в этом мире. Даже с учетом, что они ЕГО. Они больше Давида, чем мои, по сути. Сыновья — единственные, кого я по-настоящему любила и по ком буду скучать. А они… Я бы не хотела, чтобы они страдали, никак и никогда. Даже обо мне.

— Ну что там, доченька? — мама, миниатюрная и невысокая, заглядывала мне в глаза со смесью страха и надежды.

— Ничего страшного, — обняла ее за плечи и повела к выходу. Май подошел к экватору и уже было достаточно тепло, чтобы выпить кофе за столиком на улице. — Благодарю, — кивнула официанту и посмотрела на мать. — Мам, я хочу, чтобы ты забыла о нашем походе к врачу.

— Но как же…

— Ты меня любишь? — да, мне захотелось знать.

— Конечно! — замахала руками. — Лоточка, что за вопросы?!

— Тогда пообещай, что никому не скажешь. Чтобы не случилось. Прошу тебя, мама.

— Хорошо, — она сглотнула. — Ты только скажи, что ничего непоправимого.

— Ничего непоправимого, — слабо улыбнулась. Если я умру даже завтра не произойдет ничего непоправимого. Смерть — естественная часть нашего пути. Ее я никогда не боялась. Возможно, потому, что никогда не жила счастливо, просто с настоящей искренней улыбкой не просыпалась. Я бы хотела попробовать, как это…

Мы выпили кофе, и я посадила мать в свою машину.

— Илона, отвези маму домой.

— Лота, а ты? Нельзя же одной, дочь.

Я не ответила. Можно. Теперь мне все можно.

Я неспешно гуляла по Тверской-Ямской. Солнце светило ярко, даже грело, а в небе не облачка. Люди торопились по своим делам: у них вся жизнь впереди, а я отстраненно думала о своей.