— Ты покраснела, Мэй, — сказал он, не отрывая взгляда от дороги, но в его голосе я слышала улыбку. Тёплую, довольную, чуть хищную.

— Это… это от волнения, — пробормотала я, всё ещё глядя в окно. — День был долгий. И храм. И духи. И колыбелька. И вообще.

— Я тебя во сне так взволновал, — он чуть сбавил скорость, и его голос стал ниже, интимнее, — или я волную тебя сейчас?

Я сглотнула. В висках стучало. В салоне вдруг стало очень тесно, очень жарко, очень… интимно.

— Всегда, — вырвалось у меня, и я тут же прикусила язык.

Он притормозил у обочины. Машина мягко остановилась на пустынной горной дороге. Вокруг — ни огней, ни машин, ни людей. Только луна, сосны и тишина.

— Мэй, — сказал он тихо и повернулся ко мне.

Я повернулась тоже. Его светлые глаза горели в темноте — янтарные, глубокие, полные желания и нежности одновременно. Он протянул руку, коснулся моей щеки, провёл большим пальцем по скуле, а потом поцеловал. Глубоко. Долго. Его руки обвили меня, притянули ближе, вжали в его грудь. Я ахнула ему в губы, и он воспользовался этим, углубляя поцелуй. Его пальцы скользнули по моей спине, оглаживая каждый позвонок, спускаясь ниже. Ладонь прошлась по изгибу талии, задержалась на бедре, сжала ягодицу. Я застонала ему в губы, и он ответил низким, гортанным звуком, от которого у меня всё внутри сжалось.

Это было слишком быстро. Слишком откровенно. Мы знали друг друга всего несколько дней. Но я… я почему-то верила ему. Верила его рукам, его губам, его дыханию. Верила этому чувству, что между нами — не просто влечение, не просто флирт.

Он оторвался от моих губ и прижался лбом к моему лбу.

— Моя Мэй, — прошептал он. — Моя. Только моя.

И я не спорила. Потому что была его. Уже была.

Он продолжил целовать меня. Его губы скользнули с моих губ на щёку, на скулу, на шею — туда, где под кожей бился пульс, быстрый, горячий, неровный. Я выгнулась в его руках, чувствуя, как всё тело становится ватным, послушным, отзывчивым на каждое прикосновение. Его руки бродили по моей спине, по бокам, по бёдрам — изучали, гладили, сжимали. Я прижималась к нему всё теснее, хватаясь за его плечи, за рубашку, за всё, что попадалось под пальцы.

Он отстранился на секунду. Тяжело дыша. Его светлые глаза, потемневшие от желания, смотрели на меня. А потом он резким движением ослабил галстук и сдёрнул его с шеи. Белый шёлк скользнул в темноту салона, упал куда-то на сиденье. Ворот рубашки распахнулся, открывая ключицы и верхнюю часть груди — гладкую, сильную, с едва заметным серебристым шрамом у плеча. Я засмотрелась, залипла, замерла, а он уже снова притянул меня к себе и поцеловал — ещё глубже, ещё жарче, ещё требовательнее. Его пальцы зарылись в мои волосы, распуская пучок, путая пряди, а вторая рука всё так же властно лежала на моём бедре, не давая отстраниться.

Я отвечала. Так же жадно. Так же отчаянно. Забыв про всё.

Он дёрнул рычаг, и спинка его кресла с мягким щелчком откинулась назад. Я ойкнула, потеряла равновесие, и в следующую секунду он уже утянул меня на себя. Я оказалась лежащей на нём — на его груди, на его теле, чувствуя, как его сердце колотится под моей ладонью так же бешено, как моё.

— Рэн… — выдохнула я, упираясь ладонями в его плечи.

— Мэй, — прошептал он, и его голос прошёл сквозь меня, как тёплый ветер.

Его руки лежали на моей спине, прижимая меня ближе. Одна ладонь скользнула ниже, на изгиб талии, на бедро, и я почувствовала, как его пальцы чуть сжались. Я лежала на нём, тяжело дыша, и смотрела в его глаза — янтарные, горящие, полные такой нежности и такого желания, что у меня перехватило горло.

Он провёл рукой по моим волосам, заправил выбившуюся прядь за ухо и улыбнулся — мягко, интимно, так, будто мы были одни во всей вселенной.