Воскресная прогулка в парке становится традицией, а традиция незаметно перерастает в нечто большее. Через три недели я ловлю себя на том, что знаю расписание Дашиных кружков: понедельник и среда — художественная школа, вторник и пятница — танцы, суббота — бассейн. Я знаю, что она не ест варёный лук и обожает макароны с сыром, что перед сном ей нужно обязательно проверить, закрыта ли форточка, и что её любимая сказка — про Карлсона, но только та глава, где он летает на пропеллере.

Я не планировала становиться частью этой семьи так быстро. Но жизнь не спрашивает планов.

Всё начинается с того, что у Дмитрия случается ночная смена. Мост, который он реставрировал три месяца, сдают в эксплуатацию, и последние испытания назначают на странное время — с десяти вечера до шести утра. Дмитрий звонит мне в четверг днём и голосом, полным неловкости, спрашивает:

— Свет, у меня проблема. Не с кем оставить Дашу. Няня приболела, соседка уехала к внукам. Я могу, конечно, отказаться от смены...

— Я останусь с ней, — говорю я, не дожидаясь конца фразы.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

В трубке — пауза. Я слышу, как он выдыхает.

— Ты даже не представляешь, что это для меня значит.

— Представляю. Во сколько привезти пижаму?

— Я привезу её сам. Часов в восемь. Спасибо, Света.

Я кладу трубку и осознаю: сегодня я впервые останусь с Дашей наедине. Не на прогулке, не втроём с Дмитрием, а по-настоящему наедине, на всю ночь. Это одновременно пугает и радует.

В половине восьмого вечера Дмитрий привозит Дашу. На ней — розовая куртка поверх пижамы с единорогами, в руках — рюкзачок со сменной одеждой, зубной щёткой и плюшевым котом. Тем самым, которого подарила я. Девочка заходит в квартиру уверенно — она уже была здесь пару раз с отцом — и сразу направляется на кухню:

— А у вас есть какао?

— Есть, — отвечаю я. — И зефирки тоже.

— Отлично!

Дмитрий целует Дашу в макушку, потом меня — быстро, в губы, и убегает на работу. Мы остаёмся вдвоём. Я смотрю на девочку с единорогами, она смотрит на меня, и мы обе понимаем: началось.

— Чем хочешь заняться? — спрашиваю я.

— Можно мультики?

— Можно.

Я включаю ей мультфильм, а сама иду на кухню варить какао. Через пять минут мы сидим на диване вдвоём, пьём какао, закусываем зефирками и смотрим «Холодное сердце». Даша знает все песни наизусть и тихонько подпевает. Я украдкой смотрю на неё — на её профиль, на то, как она увлечённо следит за Эльзой, на то, как прижимает плюшевого кота к груди. В груди разливается что-то тёплое и совсем неожиданное. Нежность. Материнская? Не знаю. Но близко.

После мультфильма я укладываю её спать в гостевой комнате. Стелю свежее бельё, взбиваю подушку, проверяю форточку (закрыта, как она любит). Даша ныряет под одеяло и смотрит на меня сонными глазами.

— Тётя Света, а почитайте сказку?

— Какую?

— Про Карлсона. Только самую первую главу.

Я беру с полки книгу — она оказалась здесь случайно, из моих детских запасов, которые я привезла от мамы, — и начинаю читать. Про Малыша, который стоял у окна и думал, что он ужасно одинок. Про Карлсона, который живёт на крыше и смешно жужжит пропеллером. Даша слушает, затаив дыхание, хотя наверняка слышала эту сказку десятки раз.

К концу главы её дыхание становится ровным и глубоким. Я закрываю книгу, поправляю одеяло и тихо выхожу. В коридоре прислоняюсь к стене, прикрываю глаза и думаю: я справилась. Ребёнок сыт, умыт, спать уложен. Я не испортила ничего.

В половине двенадцатого ночи Даша вдруг просыпается и плачет. Я влетаю в комнату, включаю ночник. Она сидит на кровати, сжавшись в комочек, и всхлипывает:

— Мне приснилась мама. Она уходила, и я её звала, а она не оборачивалась.

Я сажусь на край кровати и обнимаю её. Маленькие руки обвивают мою шею, мокрое лицо утыкается в плечо. Я глажу её по спине и не говорю банальностей: «всё хорошо», «это просто сон». Потому что это не просто сон. Это боль, которая живёт в ней два года. И сейчас я — тот взрослый, который рядом.

— Ты очень скучаешь по маме, — говорю я. — Это нормально.

— Я боюсь её забыть, — шепчет Даша. — Её лицо уже немножко расплывается.

— Не забудешь. У тебя есть фотографии. И папа помнит. И я теперь знаю — ты на неё похожа.

Она поднимает голову и смотрит на меня:

— Правда?

— Правда. У неё были такие же глаза. Серые, красивые.

Даша затихает. Я сижу с ней, пока она снова не засыпает. На этот раз спокойно. Я возвращаюсь в гостиную, сажусь в кресло и думаю о Кате. О женщине, которую никогда не видела, но чья дочь только что плакала у меня на плече. Я не заменю ей мать. И не должна. Но я могу быть рядом. И это уже много.

Утром Дмитрий возвращается уставший, но довольный. Мост сдан. Он входит в квартиру, целует спящую Дашу в щёку, а потом идёт на кухню, где я варю кофе. Садится за стол и смотрит на меня так, что у меня мурашки.

— Как прошло? — спрашивает он.

— Ночью просыпалась. Плакала.

— Сильно?

— Приснилась мама. Я посидела с ней, поговорила. Уснула.

Дмитрий молчит. Потом берёт меня за руку и сжимает пальцы. Долго не отпускает.