У подъезда сажусь в свою машину. Руки трясутся так, что я промахиваюсь мимо гнезда зажигания три раза. Наконец двигатель заводится. Печка начинает гнать тёплый воздух, а я сижу и смотрю на тёмные окна нашей квартиры на пятом этаже. Там всё ещё горит свет в спальне.

Я не знаю, куда поеду. К родителям? К подруге? В гостиницу? Пока просто выруливаю со двора, выезжаю на пустую ночную магистраль и позволяю колёсам самим выбирать дорогу. В зеркале заднего вида мелькает мой дом, знакомый поворот, старая липа под окнами — и всё это отдаляется, уходит в прошлое. Город за стеклом течёт расплывчатыми огнями, а я наконец задаю себе вопрос, от которого станет больнее всего: когда это началось? И почему я ничего не заметила?

Слёзы приходят не сразу. Они выжидают, пока я отъеду подальше, пока исчезнет из виду последний ориентир моей прежней жизни, и только потом — горячие, злые — хлыщут по щекам, застилая обзор. Я сбрасываю скорость и паркуюсь у какой-то набережной, мокрой от ноябрьского дождя, и позволяю себе наконец заплакать в голос.

Глава 2. Стоп-кадр

Глава 2. Стоп-кадр

Я сижу в машине у набережной и смотрю на чёрную воду. Дождь перестал, но дворники ещё елозят по стеклу с ритмичным скрипом — я забыла их выключить. Руки лежат на руле, холодные и чужие. Слёзы высохли, оставив на щеках солевые дорожки, а внутри теперь не плач — что-то другое. Беззвучный механизм, который раз за разом прокручивает одну и ту же сцену. Как заевшая кинолента.

Я закрываю глаза и вижу это снова.

Дверь спальни открывается. Не приоткрывается на пятнадцать процентов, как тогда, а распахивается настежь — потому что в памяти я позволяю себе то, на что не решилась в реальности. Я вхожу внутрь и становлюсь невидимым свидетелем. Камера зависает над кроватью, и время замирает. Стоп-кадр.

Гриша лежит на спине. Его волосы растрёпаны, на лбу испарина. Та самая родинка под левой лопаткой сейчас не видна, зато видна другая — над верхней губой, которую я когда-то целовала, когда он засыпал. Теперь эту родинку накрывает чужая ладонь — маленькая, с аккуратным маникюром цвета фуксии. Лиля наклоняется и что-то шепчет ему в ухо, и Гриша улыбается. Той самой улыбкой, которую я привыкла считать своей. Расслабленной, немного ленивой, с прищуром.

Стоп-кадр.

Я перевожу взгляд на Лилю. Ей, наверное, двадцать три. Или двадцать четыре. Кожа светится, как у всех юных девушек, которые ещё не знают, что такое хронический недосып и первые морщины вокруг глаз. Её блузка — шёлковая, бежевая — сползла с одного плеча. На запястье болтается тонкий золотой браслет с подвеской в виде сердечка. Гриша дарил мне такой же на третью годовщину свадьбы. Может, и ей подарил. Или она сама купила. Какая разница.

На тумбочке стоят два бокала. Красное вино. Бутылка — наша, из той коллекции, которую мы собирали для особого случая. Мы планировали открыть её на десятилетие свадьбы. До него оставалось четыре месяца. Сейчас от бутылки осталась половина, и она закупорена небрежно, криво воткнутой пробкой. Гриша никогда так не делал при мне. Всегда аккуратно, с винной церемонией.

Стоп-кадр.

Я замечаю то, что упустила в тот момент: на полу валяется мой плед. Тот самый, который я привезла из Шотландии, клетчатый, шерстяной. Мы кутались в него вдвоём на балконе осенними вечерами, пили чай и смотрели на звёзды. Теперь он скомкан и брошен в угол, как ненужная тряпка. На нём — след от подошвы. Каблук. Её каблук.

Память безжалостно увеличивает детали. Я вижу, как на трюмо сдвинуты мои духи — флакон «Шанель» стоит боком, готовый упасть. Рядом — чужая заколка в виде бабочки со стразами. Один страз отклеился и лежит на лакированной поверхности. Я зачем-то фиксирую это, как вещдок, хотя никакого дела не будет. Нет статьи за предательство.

Стоп-кадр.

Теперь самый страшный кадр. Тот, который я гоню, но он всё равно возвращается. Гриша поднимает голову и вдруг смотрит в сторону двери. Мне кажется, он смотрит прямо на меня. У него расширяются зрачки — я вижу это так ясно, как будто стою в метре от него. Но в реальности он меня не видел. В реальности дверь была приоткрыта лишь на щель, и в спальне было темнее, чем в коридоре. Но в моём воображении наши глаза встречаются.

Я пытаюсь понять, что он сказал бы, если бы заметил меня сразу. «Света, ты рано»? «Познакомься, это Лиля, мы тут просто разговариваем»? «Я всё объясню»? Я перебираю варианты и ни один не звучит правдоподобно. Объяснять нечего. В этой комнате, в этой постели, в этом запахе — нечего.

Я прокручиваю кадр ещё раз. Гриша целует её в шею. Медленно, с чувством. Так, как целовал меня в первые годы. Это движение я узнаю из тысячи — он всегда начинает с ключицы, потом поднимается выше, к мочке уха. У него закрываются глаза. У Лили — тоже. Они полностью погружены друг в друга, и в этот момент меня не существует. Меня нет в этой квартире, меня нет в его голове, меня нет нигде.