Так начались ее дни в плену. Лихорадка больше не возвращалась, но слабость оставалась. Дарахо приходил и уходил. Он приносил еду, воду, свежие шкуры. Он не пытался прикоснуться к ней. Даже когда перевязывал ее лодыжку (он принес какую-то липкую, пахнущую травами пасту и бинты из мягкой кожи), его прикосновения были безлично-деловыми, быстрыми.

На ее коже не было грязи и крови, значит пока она была без сознания он успел ее помыть, от мысли как его руки бродили по ее телу нахлынул жар.

Но она видела его взгляд. Когда он думал, что она не смотрит, его глаза пожирали ее. Они скользили по ее фигуре, останавливались на губах, на изгибе шеи, на бедрах под тонким платьем, которой ей выдал взамен порванной одежды, . В них читалось то самое дикое желание, которое так ее пугало и… волновало. Он сдерживался, но она боялась, что его терпение скоро кончится. И что-то внутри нее, в самом дальнем уголке хотело, чтобы он сорвался.

Ночью она видела сны о нем. Яркие, постыдные, от которых она просыпалась жадно глотая воздух и сжимая бедра. Пульсацией между ними была такой сильной, что ей хотелось плакать от стыда и неудовлетворенности.

Во снах она ощущала его руки, его тело, его губы на каждом сантиметре своего тела. В них он не останавливался. И она, во сне, не хотела, чтобы он останавливался.

За это желание ее душила вина. Каждую свободную минуту она думала о девчонках. О Лиме, Саре, всех остальных. Где они? Живы ли? Она пожертвовала собой, но теперь, сидя в относительной безопасности, согретая и накормленная, она чувствовала себя предательницей. Она должна что-то делать! Но что? Сбежать с больной ногой. Это было самоубийство. Но и сидеть здесь, пока ее подруги, возможно, умирают…

Этот внутренний раздор, эта смесь страха, вины и подавленного желания, сводили ее с ума.

Прошло несколько дней. Лодыжка почти перестала болеть. Дарахо уходил рано утром и возвращался поздно, пахнущий лесом, потом и иногда — чужим, металлическим запахом, который она помнила с корабля. Он занимался делами племени, поисками. Он спал в углу хижины, не пытаясь к ней прикоснуться. Напряжение между ними росло, становилось почти осязаемым, как гроза перед дождем.

Он больше не пытался с ней заговорить и кроме него других людей из племени она не видела. Должно быть ей в сонном бреду просто показалось, что она начала понимать их речь. Попробовать заговорить с Дарахо первой было страшно. Что если она скажет что-то не то? Спровоцирует его?

В хижине было все одно небольшое окно. Каждый раз когда заходило солнце, Аиша чертила на земляном полу палочку. Выходило, что она в плену уже четыре дня. Бездействие сводило ее с ума. Бездействие и жажда…

Аиша уже чувствовал запах своего немытого тела, кожа зудела и чесалась. Это невыносимо раздражало. На земле Аиша мылась каждый день, а умывалась еще чаще. На третий день нога, наконец, прошла, а головная боль, которая то и дело возвращалась, наконец прекратилась полностью, девушка не выдержала и, покончив с завтраком, обратилась к Дарахо.

— Мне нужно помыться.

Дарахо, который уже собирался выходить из хижины резко остановился и повернулся к ней, Аиша испуганно вздрогнула и притянула к себе шкуру.

— Ты говоришь? Ты понимаешь меня?

Аиша нахмурилась. Она поняла не все, только часть слов, но смысл был ясен. Должно быть, импланту требовалось больше времени, чтобы улучшить перевод.

— Он помогает, но не очень хорошо. Нужно время.

Дарахо нахмурился, но когда Аиша показала на свой висок кивнул.

— Я принесу воду.

— Я в плену? — Выпалила Аиша и тут же прикусила язык.

— Ты в моем доме, к’тари. Теперь это твой дом.

С этими словами Дарахо вышел из хижины. Что такое к’тари? Что-то вроде пленницы? Но он сказал “твой дом” или она не так поняла. Он хочет сделать ее своей любовницей? Тогда почему спал отдельно.

Вернулся он большим кожаным бурдюком и небольшой ванной. Он поставил ее очага и перелил воду из бурдюка.

Аиша ожидала, что он выйдет, но Дарахо остался, сел спиной к центру хижины, у самого входа, демонстративно показывая, что не смотрит.

Вода была теплой — он, видимо, нагрел ее на общем костре, а ткань мягкой. Сначала Аиша просто сидела, глядя на все это. Мыться при нем? Даже если он не смотрит? Стыд обжигал щеки. Но зуд кожи и желание помыться были сильнее. Она украдкой взглянула на его неподвижную спину.

Дрожащими руками она сняла платье, осторожно села в небольшую ванну зачерпнула теплую воду и вылила себе на плечи. Вода стекала по телу, смывая часть напряжения. Она сделала это снова. Потом взяла тряпочку и начала обтираться. Это было так приятно, что с губ невольно сорвался вздох удовольствия. Плечи Дарахо напряглись, Аиша отругала себя за глупую неосторожность.

Она чувствовала его присутствие и острое, почти болезненное осознание своей наготы. Она представляла, как он сидит там, слушая звуки воды, плеск, ее сдержанные вздохи. И ее тело, предательское тело, отзывалось на эту мысль не дрожью страха, а странным внутренним теплом.