Чтобы снять самую убитую «однушку» на окраине, мне нужно заплатить за первый месяц, внести залог в таком же размере и отдать комиссию риелтору. Итого — сумма, равная моей зарплате за полтора месяца.

У меня таких денег нет. Те крохи, что я успела отложить «на черный день», ушли на гостиницу, продукты и оплату госпошлины за развод.

Я тру воспаленные глаза, чувствуя себя загнанной в угол крысой.

— Мам? — тихий голос Даши заставляет меня вздрогнуть.

Дочь стоит в дверях кухни, кутаясь в безразмерную толстовку. Она выглядит бледной и подавленной. Я быстро захлопываю крышку ноутбука, натягивая на лицо ободряющую улыбку.

— Доброе утро, солнышко. Будешь завтракать?

Даша садится напротив меня, подтягивая колени к подбородку. Она смотрит на ноутбук, потом на мое лицо с залегшими тенями.

— Ты ищешь квартиру, да? — спрашивает она глухо. — У нас нет денег?

— Все нормально, Даш. Я все решу.

— Мам... может, мне пойти подработать? Листовки раздавать или в кафе посуду мыть после уроков? — ее глаза наполняются слезами. — Из-за меня тебе приходится все это терпеть. Если бы не я, ты бы давно от него ушла. Я просто... обуза.

— Даша! — я вскакиваю, обхожу стол и крепко прижимаю дочь к себе, зарываясь лицом в ее светлые волосы. Сердце разрывается от боли за своего ребенка. — Никогда, слышишь? Никогда так не говори. Ты — лучшее, что есть в моей жизни. А с деньгами мы разберемся. Все будет хорошо.

Но, обнимая Дашу, я смотрю в стену поверх ее головы и понимаю, что вру. Я уже не знаю, когда это «хорошо» наконец настанет.

Выходные проходят как в тумане, под аккомпанемент маминого недовольного бурчания и хлопанья дверей.

В понедельник я отправляюсь в больницу, так и не подыскав нам с Дашей подходящую квартиру.

В отделении тихо, большинство врачей на плановых приемах и операциях. Я сижу за компьютером в сестринской, заполняя электронные формы списания препаратов.

Вдруг из коридора доносится какой-то шум.

Оторвавшись от монитора, я выхожу в коридор.

Возле поста стоит девочка-подросток. Лет тринадцать, худенькая, в мешковатых джинсах и объемном худи. У нее растрепанные темные волосы, а по бледным щекам размазаны черные дорожки от туши. Она нервно теребит рукав толстовки, и пытается что-то объяснить нашей санитарке тете Вале.

— Девочка, ну я же русским языком говорю — на операции он! — громко басит Валя, опираясь на швабру. — Часа три еще будет резать. Нельзя к нему! Иди домой, не мешай работать.

— Мне... мне очень надо! Пожалуйста! — всхлипывает девочка, утирая нос. — Позовите его!

— Что здесь происходит? — я подхожу ближе, непроизвольно оценивая состояние ребенка.

Лицо бледное, испарина на лбу — девчонка явно в состоянии сильного стресса.

— Да вот, Лена Викторовна, — вздыхает санитарка, — прибежала, требует Тимура Сергеевича. Я ей говорю — у него операция, а она в слезы.

Дочь Тимура, значит.

Я сразу нахожу сходство во внешности: черные волосы и темно-карие глаза — точно такие же, как у отца.

— Тетя Валя, идите, я разберусь, — говорю я, мягко отодвигая санитарку. Затем поворачиваюсь к девочке: — Привет. Ты Алина, да?

Она хмурится, шмыгая носом, и недоверчиво смотрит на меня из-под челки.

— Откуда вы знаете?

— Тимур Сергеевич упоминал, что у него есть дочь Алина. Меня зовут Лена, я работаю старшей медсестрой, — я осторожно беру ее за ледяную руку. — Твой папа сейчас действительно в операционной, его нельзя оттуда вызывать. Но ты вся дрожишь. Пойдем ко мне в кабинет? Выпьешь сладкого чаю, успокоишься, и мы все решим. Хорошо?

Алина секунду колеблется, но потом покорно кивает. Ей явно нужно хоть за кого-то зацепиться.

Я завожу ее в пустую сестринскую, плотно закрываю дверь и усаживаю на кушетку. Наливаю в кружку чай, щедро кладу три ложки сахара и протягиваю ей кружку.

Девочка обхватывает ее обеими руками, делает глоток. Я сажусь рядом, не слишком близко, чтобы не нарушать личное пространство, и жду.

— Что-то случилось в школе? — тихо спрашиваю через пару минут, когда ее дыхание немного выравнивается. — Ты можешь мне рассказать. Я медик, и у меня у самой дочь почти твоего возраста. Я умею хранить секреты.

Алина опускает голову. Ее плечи снова начинают мелко трястись, а на джинсы падают крупные капли слез.

— Надо мной... надо мной смеялись, — начинает она свой сумбурный рассказ сквозь глухие рыдания. — У нас была физра... а я не знала. Я ждала, у всех девчонок в классе уже давно, а у меня все не было. А сегодня мы сдавали норматив, я была в светлых шортах... и они начались. Прямо там. Кровь протекла.