— Игорь мне звонил с утра пораньше, — сразу же переходит в наступление мать, следуя за мной на кухню. — Сказал, что ты опять концерт дома устроила. Собрала ребенка среди ночи и сбежала. Лена, ты в своем уме?!

— Мам, давай не сейчас. Я практически не спала всю ночь и безумно устала, — я опускаюсь на табуретку и тру виски.

— А когда?! — голос матери взлетает на октаву, заполняя собой все пространство. — Я тебе с самого начала говорила, что этот твой Игорь — ни рыба ни мясо! Говорила, что не пара он тебе! Но раз уж ты в него вцепилась, раз уж замуж вышла и ребенка родила, то будь добра нести свой крест! Семью надо беречь, Лена!

— Беречь то, чего уже нет? — я поднимаю на нее воспаленные глаза. — Мам, он мне изменил. А потом поднял на меня руку и привел в дом пьяное быдло, которое полезло к Даше.

Я думаю, что эти слова станут ледяным душем, но Антонина Павловна лишь раздраженно отмахивается полотенцем.

— Ой, не выдумывай! Игорь клялся, что ты все преувеличиваешь. Ну выпил мужик, ну с кем не бывает? Сама виновата, пилишь его целыми днями из-за этой работы! Мужика надо уметь удержать, лаской брать, а не скандалами. А то, что гуляет... Господи, да кто сейчас не гуляет?! Все так живут! Зато отец родной в доме.

Я смотрю на нее и чувствую, как внутри расползается ледяная пустота.

— То есть, по-твоему, я должна терпеть во что бы то ни стало?

— Терпеть надо ради ребенка! — отрезает мать, нависая надо мной. — Дашке отец нужен, у нее возраст переходный. И о себе подумай! Кому ты нужна будешь в таком возрасте? Чай не девочка уже. Я, вон, как мужа похоронила, так одна и осталась, уже двенадцать лет кукую. Так я была какой в те годы! Следила за собой, наряжалась, красилась. А ты? Тебе тридцать пять, а не пятьдесят. Ты в зеркало на себя давно смотрела? Бледная мышь, кожа да кости! Помыкаешься сейчас, гордость свою потешишь, а потом локти кусать будешь, да поздно станет!

Раньше, еще год назад, я бы сникла.

Опустила бы голову, проглотила эти токсичные, въевшиеся под кожу установки, расплакалась и начала сомневаться в себе. Я всегда была для нее недостаточно хорошей, недостаточно мудрой, недостаточно правильной.

Но прошедшие сутки буквально выжгли во мне ту слабую, удобную Лену.

Я медленно поднимаюсь с табуретки и выпрямляю спину.

— Хватит, — мой голос звучит так резко, что Антонина Павловна осекается на полуслове.

— Что значит «хватит»? Ты как с матерью разговариваешь?!

— Я говорю: хватит, мама, — смотрю ей прямо в глаза, не отводя взгляда. — Я ушла от него в первую очередь ради ребенка. Чтобы моя дочь не пострадала от его пьяных дружков. Чтобы не видела, как ее мать втаптывают в грязь, и не думала, что это норма. Сегодня же подаю на развод. Точка.

Мать открывает рот, чтобы выдать новую порцию нравоучений, но я не даю ей шанса.

— И если ты собираешься каждый день капать мне на мозги, защищать Игоря и рассказывать, какое я ничтожество, — мы с Дашей здесь не останемся. Я вообще больше ни разу к тебе не обращусь. Прямо сейчас возьму сумку, заберу дочь после школы, и мы снимем квартиру.

Денег на съем у меня конечно же нет, но в кармане джинсов лежит визитка Тимура. Я могла бы наступить на горло гордости и согласиться на его помощь.

У меня есть выбор.

Впервые в жизни у меня есть реальный выбор, и мама это чувствует.

Она растерянно моргает. Мой жесткий отпор ломает ее привычный сценарий, где она — всезнающая и мудрая, а я — вечно виноватая.

— Ишь, какая гордая выискалась, — уже без прежнего запала, скорее по инерции, ворчит она, отводя глаза и поправляя скатерть на столе. — По квартирам она пойдет шариться. Небось и денег-то нет на съем, все нахлебника своего содержала.

Она тяжело вздыхает и машет рукой.

— Ладно уж. Оставайтесь. Куда я вас выгоню, родная кровь все-таки. Располагайтесь в своей старой комнате. Перебесишься, успокоишься, да обратно сойдетесь. Все так живут.

Я не собираюсь ее переубеждать. Пусть думает, что хочет. Главное, что у меня получилось отвоевать для нас с Дашей право на временное убежище.

Я молча беру сумку и иду по узкому коридору в комнату, в которой выросла.

Захлопываю за собой дверь, прислоняюсь к ней спиной и закрываю глаза. Теперь пришло время достать ноутбук и подать на развод.

Я сижу на узкой кровати в своей детской комнате, и смотрю на экран старенького ноутбука, где светится интерфейс портала Госуслуг.

Пальцы зависают над тачпадом.

Одно единственное движение — и пятнадцать лет брака обратятся в пыль.

Пятнадцать лет совместных праздников, болезней, хороших и плохих дней, мечтаний и надежд.

Все это сейчас сжимается до одной бездушной электронной формы.

Внутренности скручиваются от глухой боли и тоски по этому безнадежно упущенному времени.

Мне страшно.