Яра заметила.

И почему-то это маленькое, почти невольное движение оказалось важнее многих красивых фраз. Нокс улыбнулся не её слабости, не её зависимости от него, не тому, что она выбрала его защиту. Он улыбнулся её ходу.

Так улыбаются равному противнику за хорошую партию.

И впервые за этот вечер Яра почувствовала не благодарность даже, а тонкую искру доверия. Осторожную. Едва живую. Но свою.

Варса тоже заметила улыбку Нокса, но ничего не сказала. Только качнула головой, будто старый дом увидел то, что живые ещё будут долго отрицать.

Письмо Мортана прибыло через полчаса.

Не птицей, не посыльным с поклоном у ворот и не стражем, который мог бы объяснить приказ живым голосом. В главном зале вспыхнула одна из золотых линий Дайров, и из неё выпал сложенный лист, запечатанный чёрным воском. Он упал прямо на каменный пол у пустого круга главной чаши.

Сибилла, сидевшая у дальней стены под присмотром Варсы, вздрогнула. Нокс поднял взгляд от старой записи. Яра стояла у очага, который Варса велела разжечь не для тепла, а “чтобы дом вспомнил живой огонь”, и смотрела на письмо так, будто оно было не бумагой, а рукой Мортана, снова протянутой за её волей.

— Быстро, — сказал Нокс.

— Он всегда быстро пишет приказы, — ответила Яра.

Она подошла и подняла письмо.

Печать Дайров была целой. Черный воск держал оттиск драконьего когтя, знакомый до боли. Сколько раз она получала такие письма за три года? “Князь задержится на совете”. “Княгиня примет гостей без князя”. “Княгиня не должна присутствовать при обсуждении границ”. “Князь желает, чтобы вы сохраняли достоинство”.

Мортан редко писал сам. Обычно за него говорили распорядители, секретари, старейшины. Но почерк на этом листе был его. Она узнала его сразу: строгие наклонные линии, сильный нажим, никакой лишней мягкости.

Яра сломала печать.

Нокс не приблизился.

Она заметила.

Сибилла, наоборот, подалась вперёд, не в силах скрыть интерес.

Яра развернула лист.

“Яра.

Твоё пребывание в старом Зале брачных клятв допустимо только до рассветного пересмотра. После первого света ты вернёшься во дворец Дайров под охрану старшей линии. Совет подтвердит условия, необходимые для защиты наследника.

Ты не должна оставаться под влиянием Эррела. Его интерес к твоей печати не имеет отношения к твоей безопасности. Не позволяй ему касаться брачной линии без моего присутствия.

Сибиллу не удерживай. Её показания будут приняты Советом отдельно.

До рассвета не покидай Зал. Не принимай решений, касающихся ребёнка, без моего согласия.

Мортан Дайр.”

Яра прочла письмо один раз.

Потом второй.

Не потому, что не поняла. Потому что искала хоть одно слово, которое не было бы стеной.

Там не было “прости”.

Не было “я был неправ”.

Не было “как ты?”

Не было даже “ты”.

Только пребывание, охрана, условия, наследник, влияние Эррела, мое присутствие, мое согласие.

Мортан написал не жене.

Не женщине, которую предал.

Не матери, узнавшей о ребёнке в минуту публичного унижения.

Он написал территории, которую собирался вернуть под контроль.

Яра медленно сложила лист.

— Что он пишет? — спросил Нокс.

Она могла бы не отвечать. Могла бы спрятать письмо, оставить его боль при себе, сделать вид, что Мортан сказал что-то сложное, личное, требующее времени. Но сегодня она устала прятать чужую холодность, чтобы сохранить лицо человеку, который не берег её сердце.

— Что на рассвете я вернусь во дворец, — сказала она. — Что Совет подтвердит условия защиты наследника. Что я не должна оставаться под вашим влиянием. Что Сибиллу нельзя удерживать. И что я не должна принимать решений о ребёнке без его согласия.

Сибилла тихо рассмеялась.

Звук был коротким и некрасивым.

— Даже сейчас он пишет так.

Яра повернулась к ней.

— Вы удивлены?

— Нет. Просто раньше мне казалось, что если он говорит с вами холодно, это потому, что не любит вас. А оказывается, он так говорит со всеми женщинами, когда считает их частью решения.

Эта фраза могла бы стать оружием между ними. Но прозвучала почти устало.

Яра подошла к очагу.

Огонь там был обычным — не родовым, не клятвенным, не свободным. Живое пламя, которому не было дела до Совета. Варса сказала, что в этом доме такой огонь редкость. Яра посмотрела на письмо Мортана и подумала, как странно: брачную печать она снять не могла, прошлое стереть не могла, ребёнка спрятать от чужих взглядов не могла, но этот лист — могла уничтожить.

Маленькая власть.

Но её.

Она опустила письмо в огонь.

Чёрный воск потёк первым. Потом загорелся край листа. Почерк Мортана на мгновение вспыхнул ярче, словно сам пытался сопротивляться, но пламя оказалось равнодушным к княжеским приказам. Бумага почернела, свернулась, рассыпалась.