Она вошла, легкий цокот каблуков, и в доме стало теплее только от ее присутствия.

Жаркое получилось лучше, чем я смел надеяться. Сочное, нежное, ни намека на подгорелое. Эмбер издала такой довольный звук, от которого весь мой стресс тут же ушел. Я попытался держаться спокойно, хотя внутри развернулась буря. Мы ели не спеша, свечи мерцали, и разговор тек легко.

Я рассказал о дне. Она — о капризном покупателе, который двадцать минут взвешивал Агату Кристи против современной криминальной прозы. Я — о визите к Майку и о том, как ему тяжко под присмотром медсестер. Ее смех согрел воздух, и на миг показалось, будто мы всегда так делали.

Когда она спросила про мою ночную смену, я дал сокращенную версию. Пожар, длинная ночь, Майк в больнице. Я не стал говорить, насколько близки мы были к тому, чтобы огонь перекинулся, и как у меня провалилось сердце, когда стену повело. Ей не нужно было тащить это сегодня.

Где-то между последним кусочком картошки и первым глотком вина я почувствовал, как слова подступают к горлу — тяжелые, настойчивые. Пальцы крепче сжали бокал.

— Эмбер, — сказал я, голос прозвучал чуть более хрипло, чем хотелось.

Ее карие глаза поднялись на меня.

— М-м?

Я вдохнул глубоко, как будто сделал шаг в пустоту.

— Я хотел спросить… пойдешь ли ты со мной на День благодарения. С моей семьей.

Ее глаза расширились, губы чуть приоткрылись. На лице мелькнуло удивление, острое, как нож, и от этого у меня скрутило живот. Одно мучительное мгновение, или, черт возьми, сотню, она не говорила ни слова.

И в этой тишине через голову пронеслись миллионы мыслей. Слишком рано. Она не готова. Ты ее спугнул. Она уйдет, как уходили другие.

Я заставил себя не отводить взгляд, каждая мышца натянулась, как струна.

А потом она улыбнулась. Мягко, искренне, щеки окрасились нежным румянцем.

— Я с радостью.

Облегчение накрыло так сильно, что я едва не расхохотался. Вместо этого откинулся на спинку стула и разжал кулак, о котором даже не подозревал.

— Отлично, — сказал я, и улыбка сама растянулась шире, чем я мог удержать. — Очень отлично.

Она чуть наклонила голову, в глазах загорелось любопытство.

— Кто там будет?

— Сестра, ее муж, дети, — перечислил я. — И отец. Он прилетает на неделю.

— Чем он занимается? — спросила она, пригубив вино.

— Раньше был биржевым брокером, — объяснил я. — Сейчас на пенсии, живет во Флориде. Больше всего времени проводит на гольф-поле.

Эмбер улыбнулась, взгляд стал мягче.

— Похоже, он это заслужил.

— Возможно, — хмыкнул я. — Зато удар у него до сих пор будь здоров. Увидишь сама.

Слова слетали легко, естественно, будто само собой разумеется, что она там будет.

Что-то изменилось между нами после ее «да». Не напряжение и не неловкость — просто… заряд. Словно в воздухе между нами, в свете свечей, повисло что-то невысказанное, и стоило лишь протянуть руку.

Эмбер поставила бокал, пальцы еще секунду держали его за ножку. Ее карие глаза снова встретились с моими — мягкие, любопытные, но настороженные, как всегда, когда она не уверена, можно ли желать.

— Дин, — тихо сказала она, — тебе не обязательно было звать меня. День благодарения — это…

— Именно там, где я хочу тебя видеть, — перебил я, голос сел. Я подался вперед, опершись локтями о стол. — Рядом со мной. Познакомить с семьей. Чтобы ты была частью моей жизни.

Ее дыхание сбилось — едва заметно, но я увидел. Та стена, которую она держала в глазах, треснула еще чуть-чуть. И мне до боли захотелось разбить ее до основания.

— Кроме того, — добавил я, усмехнувшись, — я ведь не зря провел весь день, делая вид, что умею готовить жаркое. За одно «спасибо» я не согласен. Хочу большего.

Она засмеялась, покачала головой и смех был нервный, но сладкий.

— Ты ужасен.

Я громко отодвинул стул и обошел стол. Когда подошел, облокотился руками о подлокотники ее стула и наклонился так близко, что мои губы зависли у самых ее губ.

— Нет, — прошептал я, скользнув губами по ее щеке. — Я голоден.

Ее глаза дрогнули и закрылись, губы чуть разомкнулись и я поцеловал ее. Глубоко, жадно — все самообладание, что держал в себе с тех пор, как она вошла в этом чертовом платье и шляпке, разлетелось в прах. Она ахнула, и я проглотил этот звук, пробуя на вкус и вино, и ее саму.

Когда ей наконец понадобился воздух, я поймал зубами ее нижнюю губу, потянул и из ее горла вырвался тихий всхлип.

— Черт, Эмбер, — выдохнул я, прижимая лоб к ее лбу. — Ты даже не представляешь, что со мной делаешь.

Ее руки скользнули под мою рубашку, пальцы вцепились в ткань и потянули вниз, пока она снова не потянулась ко мне — на этот раз целуя сильнее. Я позволил ей вести, позволил выплеснуть все, что она сдерживала, пока стул не заскрипел так, что мы оба едва не рассмеялись.