Когда последний капкейк исчез, а последняя сумка с угощениями была вручена, магазин выглядел как после шторма: фантики от конфет, перекосившиеся бумажные летучие мыши и разбросанные под столом мешочки. Воздух был теплым, с запахом сахара и воска, а смех, словно отголосок, все еще висел в стенах, хотя дети уже давно ушли по домам.

Лана свернулась калачиком в одном из кресел у окна, лук и колчан лежали у ее ног, коса рассыпалась по плечам, и она тихо дремала. Ее лицо было мягким в свете искусственных свечей, ресницы отбрасывали тени на щеки.

Мы с Дином убирали вместе — подбирали фантики, ставили стулья на место. Было тихо и спокойно — та самая тишина, которая не пугает пустотой, а наоборот, наполняет. Каждый раз, когда наши плечи касались друг друга, пробегал крошечный, но ощутимый разряд.

Когда я наклонилась, чтобы достать мешочек из-под полки, Дин уже был там — его рука коснулась моей, когда он потянулся за тем же. Я подняла глаза, и его лицо оказалось так близко, а шляпа сдвинута достаточно, чтобы я могла видеть тепло в его взгляде.

Мы не сказали ни слова. И не нужно было.

Украшения едва заметно покачивались под потолком, словно весь зал затаил дыхание. Пульс гулко бился в горле, губы сами чуть приоткрылись, когда его взгляд скользнул вниз к ним.

И он поцеловал меня.

Не так, как тогда — не горячо и головокружительно, а мягко, спокойно, с обещанием, спрятанным в каждом касании его губ. Я потянулась ближе, пальцы сжали ткань его куртки, а за окном тихо шуршал дождь.

Когда он отстранился, его лоб все еще покоился на моем.

— Ты сегодня отлично справилась, — прошептал он, голос хриплый, но нежный.

— И ты тоже, — ответила я, скользнув взглядом к Лане, спящей в кресле. — Она сегодня была на седьмом небе.

Он посмотрел на дочь, уголки губ смягчились, потом снова перевел взгляд на меня.

— Я тоже.

Эти слова повисли между нами, как тайна, к которой мы пока не готовы прикоснуться. Но стоя там, в мягком свете тыквенных гирлянд, среди бумажных мышей и фантиков от конфет, я поняла: я больше не боюсь. Не с ним.

Глава 16

Дин

Суббота началась рано — такое утро, которое обманывает, заставляя думать, будто мир мягче, чем есть на самом деле. Солнце светило ярко, но деликатно, прохлада щекотала ровно настолько, чтобы разбудить. Листья горели золотым и алым на фоне чистого неба, город еще блестел после недавних дождей.

Я прихватил кофе по дороге в больницу, два стакана в подстаканнике. Палата Майка была на втором этаже, в углу, где пахло антисептиком и переваренными овощами. Сам он полулежал на кровати, ворот больничной рубахи был распахнут, на лице — выражение человека, которому только что сообщили, что он проиграл спор.

— Два треснутых ребра, — проворчал он, когда я вошел, кивнув на монитор рядом. — Казалось бы, отпустили бы с повязкой и наказом «не чихать слишком сильно», но нет. Привязали, как старую клячу.

Я поставил его кофе на тумбочку и придвинул стул.

— Тебе повезло, что не хуже. Если бы балка упала выше, то могло бы шею задеть.

Он фыркнул, осторожно отпивая.

— Знаю-знаю. Не говори, что пришел читать мораль. Что на самом деле у тебя на уме?

Я откинулся на спинку стула, провел ладонью по челюсти. Правда тяжело сидела в груди, и я не хотел таскать ее один.

— Сегодня вечером вижусь с Эмбер. Только мы вдвоем.

Брови Майка взлетели, у губ дернулась улыбка.

— Вот как. Значит, все серьезно?

Я медленно выдохнул, уставившись в плитку на полу.

— В том-то и дело. Не знаю, нужно ли. Я… влюбляюсь, Майк. Сильнее, чем за многие годы. Но часть меня все время думает, а вдруг для нее это просто… отыграться, вспомнить, что значит быть желанной после десяти лет отношений, которые ее разнесли в клочья. Вдруг я для нее просто ошибка, о которой она пожалеет?

Майк молчал долго, потягивал кофе и смотрел на меня своими прищуренными глазами — теми, что видели со мной и пожары, и похороны.

— Ты не думал, — сказал он наконец, — что кости бросаешь не один ты? Ей тоже страшно, Дин. Из таких завалов люди без шрамов не выходят. Но, черт возьми, ты тоже не вышел без них.

Я сглотнул, чувствуя, как поднимается старая боль.

— Верно. Не одна Эмбер обожглась. Мать Ланы… — я осекся, втянул воздух. — Это была рана на всю жизнь. Смотреть, как она уходит, словно мы ничего не значили. Оставляет Лану. Я поклялся, что больше никого так близко не подпущу. И вот я, едва не готов… — я покачал головой. — Сам не знаю к чему.

Майк опустил стакан, голос стал мягче, чем я ожидал.

— Может, как раз знаешь. Просто боишься сказать вслух.

Тишина растянулась, заполненная мягким писком монитора.