— Не извиняйся, милый. Ты ни в чем не виноват. Я тут недавно читала одну статью... То, что с тобой происходит, называется «кризис четверти жизни». Ты сейчас в том самом уязвимом возрасте, когда будущее кажется пугающе неопределенным. И несвойственное поведение – вполне естественная защитная реакция психики.

— Несвойственное поведение?

— Ну посуди сам, Коннор. Ты уехал из дома со своей девушкой, а на выходные заявился с бойфрендом. Для меня все выглядит очень несвойственно. У тебя отродясь не было никаких наклонностей в сторону парней. Никогда. Уж я бы точно знала. Я вовсе не утверждаю, что экспериментировать – плохо. Видит Бог, студенческие годы самое время попробовать все, прежде чем начнется настоящая, взрослая жизнь. Я просто категорически не хочу, чтобы ты брал на себя какие-либо долгосрочные обязательства, находясь в переходной, нестабильной фазе. Например, связывал себя договором аренды с мальчиком, с которым ты крутишь интрижку от силы пару-тройку недель.

В повисшей затем паузе тяжести оказывается еще больше. Настолько много, что от нее густеет воздух даже здесь, внутри дома. Безвольно осев на стуле, я нервно тереблю выбившуюся нитку на кружевной салфетке и задерживаю дыхание, изо всех сил сдерживая непрошеные слезы.

То ли Коннор отвечает слишком тихо, то ли вообще молчит, потому что следующим я снова слышу голос миссис Уитлок.

— Я вижу, что он тебе небезразличен, но...

— Я люблю его, — отрезает Коннор, и его непреклонность ласково омывает мое саднящее сердце, но не приносит ни малейшего облегчения. — Он – никакой не кризис. Кризис был тогда, когда я переехал в Сан-Диего, потому что слишком трусил порвать с той, с кем, как я в глубине души понимал, у меня нет будущего. Настоящим кризисом была моя война с самим собой, отчаянные попытки быть тем, кем я, как мне казалось, должен был быть.

— Хочешь сказать, что ты гей?

Он медлит.

— Я хочу сказать... возможно, если бы я видел вокруг больше примеров, пока рос, мне бы не потребовалось столько времени, чтобы...

— А что мы должны были делать, Коннор? Забирать тебя с футбольных тренировок и везти прямиком в гей-бар?

— Да нет же, Господи. Я не говорю, что вы должны были поступать иначе. Я говорю о себе. Именно я закрывался от всего. Я учился в одной школе с парнями-геями и мог бы с ними подружиться, но не стал. Я избегал их, потому что рядом с ними нервничал, и потому что был свято уверен, что у нас нет и не может быть никаких точек соприкосновения. Просто не думал, что можно быть таким, как я, и интересоваться мужчинами. Ведь я был таким правильным, таким нормальным, а быть геем казалось чем-то из ряда вон выходящим.

Коннор замолкает ненадолго, видимо, давая возможность матери переварить его слова.

— Ты права, меня никогда не тянуло к парням, — продолжает он. — Но, возможно, потому, что я был настолько благодарен судьбе за то, что мне нравятся девчонки, что наглухо блокировал все остальное. Нельзя же быть геем, если ты постоянно влюбляешься в девочек, верно? Вот только, как выяснилось, я и не натурал тоже. И даже если бы не заявился домой с бойфрендом, то все равно бы не стал натуралом. Прости, если я тебя разочаровал.

— Ни в коем случае, милый. Просто я ничего не знала. Ты никогда не заикался ни о чем подобном. Мне пришлось выяснять все, проходя вчера поздно вечером по коридору и осознав, что ты принимаешь душ вместе с братом Талии. Ах, если бы ты только поговорил со мной.

— Думаю, мне было бы сложно обсуждать подобное с тобой. Сначала мне нужно было разобраться самому. Но я приехал сюда... привез Дейна сюда... потому что знаю, что здесь безопасно. Мне хочется, чтобы он был в безопасности. Хочу, чтобы он почувствовал, каково быть в таком месте. Хочу, чтобы он увидел, как сильно мы все любим друг друга, и понял, что я буду любить его точно так же.

— Коннор, — с тяжелым вздохом отвечает миссис Уитлок. — В тебе слишком много сострадания.

— Дело не в сострадании, мам. Он нужен мне. Я никогда ни к кому такого не испытывал. Не хочу сказать, что не любил тех, с кем был раньше, просто... с Дейном все иначе. В Сан-Диего нам пришлось несладко. Было трудно выбраться оттуда, но я справился. Именно он вытащил меня. Он жизненно необходим мне, и я до ужаса боюсь, что если не смогу доказать ему, что не такой, как другие, он просто сбежит.

Пока Коннор замолкает, я торопливо смахиваю с щек три обжигающие слезинки.

— Он значит для меня все, мам. Он не мой кризис. Он мое исцеление. Дейн нужен мне.

— Хорошо, — тихо произносит миссис Уитлок. Ее ответ повисает в воздухе, и дальше они оба молчат, но проходит еще несколько долгих, тягучих минут, прежде чем стеклянная дверь патио снова открывается.

Хоть я и жадно вслушивался в каждое слово, я все равно вздрагиваю, когда они заходят в дом, и на меня накатывает острое осознание, что сейчас они оба поймут, что я все слышал.