– Нет, – быстро ответила я, – и пусть пока не знает.
– Почему? – он огорчился. – Я думал, может, мы с ней могли бы… познакомиться или… ты…
– Она сейчас ждет малыша, – мне хочется ему объяснить, – сложная беременность, не стоит пока ее волновать, вот когда родит…
– Понятно, – он мгновенно соглашается, – а потом?
– Да, но не сразу, к этому событию нужно подготовить не только ее…
Он немного потрясывает головой, будто сбрасывая оцепенение:
– А кого и… – запускает пальцы себе в шевелюру, ероша волосы, – поверить не могу, не могу поверить. Взрослая дочь? Внучка? – все повторяет он и спохватывается: – Я же ничего не знаю про тебя, Анья, ты-то как жила все это время? – останавливается, задумывается. – Погоди… мы же говорим по-польски.
– Точно, – улыбаюсь я.
– Ты так хорошо говоришь! И произношение…
Я перехожу на немецкий:
– Я еще по-немецки говорю и немного по-английски.
Его глаза распахиваются:
– Ого! Ты… переводчик?
– Нет, – я улыбаюсь, – работаю в архиве с документами, но языки мне точно помогают.
– Расскажи… – он пододвигает к себе стакан с водой и залпом выпивает, – мне все интересно.
И я рассказываю… не все, конечно, но многое, – о том, что я была на фронте, правда, не уточняю в качестве кого, и о том, что в моей жизни есть Василий, и что Люся считает его своим отцом.
Он длинно выдыхает:
– Как же ты ей скажешь?
– Лучше правды никто ничего не придумал, – я пожимаю плечами, – правда освобождает и лечит. Нельзя жить в тяжести лжи. Вот сказала сейчас тебе все, и будто камни с плеч попадали.
Он стиснул челюсти, отвернулся к окну. Потом резко повернулся и по-русски:
– Я тебя люблю…
Это было так быстро, так… без малейшего предупреждения жаркая волна всколыхнулась под сердцем, прошлась по позвонками сверху вниз и обратно, задрожала в ключицах и переносице, подбираясь слезами к глазам…
– Всегда любил, – он дотронулся своими пальцами до моих, не решаясь взять за руку, – всегда, Анья, сколько себя помню после тех месяцев в доме деда Мирона. И в Америке, и здесь. А сейчас, когда вижу тебя… Что? Что ты плачешь? Ты не любишь меня совсем?
– Не надо… погоди, не надо, – взмолилась я, пытаясь защититься от боли. Его любви было столько… и я не могла это вынести. Его любовь рушила мою жизнь. Всю мою жизнь.
– Переезжай ко мне, – продолжил он и все-таки взял меня за руку, – переезжай. Хочешь, вместе с Люд… милой и Ксеньей… Я все сделаю, я…
– Погоди… – я выставила руки вперед, будто защищаясь, – я не могу. У меня… там своя жизнь, работа, Василий…
– Кто? – остановился он.
– Мой бывший муж, – я кивнула, – мы разошлись семнадцать лет назад, но до сих пор очень хорошие друзья. Он спас меня на войне. По-настоящему спас. Закрыл собой от пули и был ранен.
– Ты его любишь? – он выжидательно посмотрел на меня.
Я молчала. Люблю?
– Он мне родной человек, – я покачала головой, – но… нет. Я люблю НЕ его.
Анджей ждал продолжения моей фразы, смотрел на меня не отрываясь, затаив дыхание…
– Анья?
– Я люблю тебя, – наконец выдохнула я, чувствуя, как горячие слезы потекли по щекам, даря облегчение, – и, кажется, мы с тобой просто два старых дурака.
Он схватил мою руку и прижал к губам:
– Моя дорогая…
– Господи, какой кошмар, – я уронила голову на руки, – какой же это кошмар. Что же нам делать теперь? – я отстранилась, посмотрев на него совершенно беспомощно.
Он улыбнулся открыто и светло, становясь тем юным Анджеем, которого от меня увел дед Мирон в сырую апрельскую ночь.
– Для начала, может быть, стоит заказать другие блюда и пообедать? Или просто пойти погулять?
– Погулять, – я хоть и чувствовала голод, есть совершенно не хотелось.
– Отлично, – он поднял руку, давая знак официанту.
Мы быстро расплатились и вышли в жаркий варшавский день.
– Не волнуйся, думаю, Вацлав Ксенью уже до отеля проводил.
– Знаешь, – я посмотрела на него внимательно, – кажется, он ей нравится.
Анджей коротко засмеялся:
– Кажется, она ему тоже нравится…
– Ужасно жаль, – было досадно.
– Да? – удивился он. – Почему?
– Они ведь кровные родственники, – пояснила я.
– Точно! – он посмотрел на меня с изумлением. – И… как же быть?
– Наверное, стоит им сообщить, – с грустью сказала я, – и как можно скорее, чтобы это дальше не зашло. Впрочем, Ксенька знает, я просто с ней поговорю.
– Де-е-е-ела, – Анджей растерянно почесал затылок, – я об это не подумал, очень непривычно. И… твоя внучка о нас знает?
– Да, – коротко ответила я. – Люся с мужем уехали жить в Москву, и вот-вот снова станут родителями, а Ксеня живет со мной, в Минске, и знает почти всю мою жизнь. Она хороший, добрый человек, я не хочу, чтобы ей было больно.
– Понятно, – отозвался Анджей, – я поговорю с Вацлавом. Он тоже отличный парень и поймет.
Ксюша 1982