– Здравствуй, – на довольно чистом русском сказал Анджей, – здравствуй, Анья.
Бабушка кривовато улыбнулась:
– Помнишь еще… помнишь.
– Конэчно помнью, – он шагнул к ней.
– Даже когда по телефону с тобой разговаривала, все равно не могла поверить, что ты живой, – бабушка неотрывно его разглядывала, – так и думала, что пока своими глазами не увижу – не поверю.
– Веришь? – он протянул ей руку.
– Да, – она протянула свою.
Он осторожно дотронулся до пальцев, медленно, нежно поднес их к губам и легонько коснулся.
Бабушка вздрогнула и закрыла глаза.
Из-под опущенных век по щекам побежали слезы, но она их не замечала.
Мы с его сыном стояли как два истукана по разные стороны, стараясь не нарушать интимности их момента и глазели то по сторонам, то друг на друга.
Вокруг нас жил своей жизнью аэропорт – визжали дети, кто-то громко кашлял. Рядом две мамочки, держа на руках младенцев, чирикали на смешном шуршащем польском языке. Мимо с гордым видом прошествовали три стюардессы «Аэрофлота» в красивых синих формах, и мужчины сворачивали головы, глядя им вслед.
– Я так рад тебе, Анья, – прошептал Анджей.
– И я, – она открыла глаза и лукаво улыбнулась, совсем как молодая девчонка.
– Ну что… – Анджей выпустил бабушкину руку и обвел всех взглядом…
Бабуля спохватилась и меня представила:
– Это внучка моя, Ксюша.
– Какая красавица! – Анджей мне ослепительно улыбнулся и перевел взгляд на парня, стоящего рядом. – А это Вацлав, мой сын!
– Добры дэн, – Вацлав склонил голову, густо покраснев.
На щеках его заиграли ямочки, и это мне жутко понравилось. Видно было, что он волнуется, но всячески пытается это скрыть.
Я смотрела на них, и на душе было тревожно – что принесет эта встреча? Бабушке. И что будет дальше? Зачем появился Анджей в ее жизни, в нашей жизни сейчас?
Пауза оказалась долгой и растерянной, все стояли и смотрели друг на друга, не зная, что предпринять.
– Давайте мы отвезем вас в отель, вы, наверное, устали с дороги, – предложил Анджей, – вы разместитесь, отдохнете, и… тогда увидимся вечером за ужином? – спрашивал он.
– Да-да, – быстро закивала бабушка.
До отеля мы доехали быстро, минут за двадцать. По дороге я глазела по сторонам – небольшие домики, дальше – более высокие постройки.
Мы сидели на заднем сиденье и обе молчали. И обе смотрели по сторонам в разные окна. Пауза переместилась в машину, заполняя собою все пространство, и от нее становилось неуютно и тесно. Мне захотелось домой.
Анджей и Вацлав помогли нам с регистрацией в гостинице и чемоданами, и мы распрощались, договорившись увидеться через несколько часов.
– Бабуль… – я смотрела, как она молча раскладывает вещи, – ты… как?
– А… не знаю, – она остановилась, глядя в окно отсутствующим взглядом, – н-не знаю… и все думаю, зачем я приехала. Чего хочу? Что узнать? И… потом – что дальше?
Я ее понимала. Ощущение растерянности и непонятности происходящего меня тоже не покидало. В отличие от бабушки – я-то ни его, ни его сына не знала совсем. И сейчас, когда мы уже были тут, в Варшаве, мои сомнения только усугублялись. Но показывать этого бабушке не хотелось, поэтому я весело сказала:
– Ну… зато он не толстый и не лысый, а вполне такой симпатичный дядечка.
– Это точно! – улыбнулась она. – Ладно, посмотрим, что дальше будет. Как тебе сын его, Вацлав? Молоденький такой. И очень на Анджея похож.
– Да, – я вспомнила ямочки на щеках и почему-то смутилась, – давай по городу погуляем до встречи? Очень хочется посмотреть на Варшаву.
Варшава оказалась пряничным уютным городом. Мы гуляли по старым улицам, вымощенным каменной кладкой. Разноцветные домики, стоящие стройными рядами, глядели друг на друга, умытые солнечным днем. Прохожие шли по своим делам, на углу примостился фургончик мороженщика, и про такие фургоны я читала только в сказках Андерсена, пахло ванилью и кофейными зернами из пекарни напротив. Мимо нас вразвалочку прошла беременная женщина, неся в руке сетку с продуктами… город жил.
– Ты молчишь все время, – я приобняла бабушку за плечи, – и я за тебя беспокоюсь.
Она чуть повела плечами.
– Я тоже за себя беспокоюсь. Потому что, кажется, я все еще люблю его, – в ее голосе слышалась горечь, – и что мне теперь делать с этим, я тоже не знаю.
– Ну… – мне стало неловко от ее откровенности, – может быть, и он тоже тебя любит?
– Не дай бог, – бабушка всплеснула руками, – тогда я вообще не знаю, что делать. Начинать все заново? В шестьдесят лет? Если бы мне было хотя бы сорок пять или пятьдесят…
– Слушай… может, я не пойду на ужин? Давай сейчас где-нибудь перекусим, а вы с Анджеем…