Судьба играет в куклы Страница 77 из 140
Скорость
7
Главы
Оглавление в файле не найдено.
0%
Страница 77 из 140

«Не знаю, Ань, я не очень-то деревенский. Ты уж прости, но скорее парень я городской, в городе выросший. В маленьком, не в столице, но… знаешь, не думала ты тоже дальше ехать в город? Да хоть в Минск? Ты ж у меня умная, учиться тебе надо, а то что мы тут на хуторе? Что делать-то будем? Ты стрелок отличный, да и вона как по-немецки шпаришь! От фройлен и не отличишь!»

Я усмехнулась, чувствуя его всей спиной и теплое дыхание на шее:

«Фрау».

«Чего?»

«Я ж ведь замужняя теперь, так что не фройлен, а фрау!»

Вася засмеялся:

«Фрау! Во как! Ну так давай поможем твоему семейству с домом, да и…»

«Да, Вась, – я тут же загорелась, – я уж сама про это думала. И не знаю, как мне, а тебе точно учиться дальше нужно. Только в Минск – это ж столица! Боязно как-то».

«А что боязно-то? – зашептал он, оглаживая меня по плечам, – а хоть и Минск, подумаешь – столица! Заодно покажешь мне, я там ни разу не был».

«Я тоже».

Дом строился быстро, оказалось, что мы счастливое семейство – у нас было то, чего не было у других – мужчины! Двое крепких мужиков, не больных, не контуженых, не увечных – тогда это было редкостью. Еще не дряхлый старик дед Мирон да мой Василий ну и еще один рыжий Матрёновский бегал неподалеку, действительно оказавшись очень смышлёным и услужливым.

Тем же годом к зиме мы забрали Люську и действительно перебрались в город. Поначалу все было непривычное в городе – дома высокие в пять этажей, людей – тьма, машины, трамваи, которых я раньше и не видела.

Везде разруха, стройки-стройки-стройки…

Мы нашли мою сестру Варьку. Она нам во многом и помогла. Похоже, ей в городе было хорошо, она тут себя чувствовала как рыба в воде и о возвращении на хутор и не помышляла.

Варька и помогла устроиться Василию на стройку, и нам комнату в общежитии дали. А там он сразу вперед и вверх пошел, окончил институт заочно, Люсеньку в сад устроили, я тоже поступила в институт. Жизнь покатилась, набавляя обороты.

Жили мы с Васей хорошо, мирно, дочка в нем души не чаяла, он ей был хорошим отцом, как и обещал. А мне что? Мне только это и надобно было.

После института я в библиотеку работать устроилась, Люся в школу пошла. Мы про второго ребенка задумались, уж очень Василий хотел своего, но… год, другой… а все никак. Я пошла ходить по врачам, и все в один голос говорили, что не знают, в чем дело.

А я знала… Анджей. Тень его стояла поперек. Тонкая, прозрачная… и дочка его – Люсенька. Не пускал он меня в счастье, не давал его забыть. Вот и не получалось у нас ничего.

Иногда снился мне он, Анджей, нечасто, но просыпалась я почти больной, и долго потом тоска меня изнутри крутила-вертела, сердце мне по ниткам разматывала.

Вася тогда и говорил мне:

«Что ты, Анечка, опять печалишься?»

Он об Анджее ничего не знал, ничего и не спрашивал, да и как мог спросить? Ему я сказала то ж самое, что и всем, что ребенок у меня от партизана убитого. Правду ведь знал только дед.

Глава 16

Анна 1960

Год за годом, так мы другими детьми не обзавелись, да и смирились с этим, Люся наша выросла, в институте отучилась, и они уж с твоим отцом женихались, я перешла работать в «Беларусьфильм» в отдел хроники, был снова май, и мы готовились праздновать пятнадцатый год Победы.

Каждый год мы два раза обязательно ездили к моим – на Новый год и в мае. Мама так и жила там, с Дашкой, ее двумя сыновьями и, приросшим к ним рыжим Семёном, который работал поселковым учителем.

В тот год мама мне дала телеграмму, мол, приезжайте обязательно, дед Мирон совсем плохой, не ровен час – помрет.

Мы когда до этого были зимой, он уже болел, кашлял сильно, но, как и все мужики, по врачам не ходил, все говорил, что ерунда, само пройдет. Ан не прошло.

Все равно мы собирались ехать, заодно хотели Люсиного Алексея с родней знакомить. Вот и поехали.

А когда приехали… я его не узнала, поверить не могла, что этот седой исхудавший старик и есть мой дед Мирон. Щеки посерели, впали, глаза стали огромными, губы ссохлись и стали синеватого оттенка.

«Господи… де-е-ед», – выдохнула я, обнимая его.

А обняв, ужаснулась – таким он был хрупким и тщедушным – будто от него осталась половина.

«Ниче-ниче, – он пошевелил кустистыми бровями, – проходите».

Теперь он всегда жил в доме у мамы. И они с Дашкой о нем заботились.

Это было странное празднование, неловкое. Все делали вид, будто все хорошо, но у меня было ощущение, что мы на похоронах. На похоронах того, кто еще с нами – вот, сидит, рукой можно дотянуться. И все равно – будто поминки, хотя старались смеяться и деда подбадривать. Он немного разрумянился и даже выпил полрюмки смородиновой настойки. Правда, тут же до хрипоты закашлялся.

Ближе к вечеру, когда старший Дашкин сынок принес баян, на котором играл, и все приготовились есть пирог и петь песни, дед Мирон вышел в сени и поманил меня пальцем:

«Пойдем-ка, Анюшка, на двор, разговор к тебе есть».

Я встала, подошла к нему, оглянулась на Васю.