«Не знаю, Ань, я не очень-то деревенский. Ты уж прости, но скорее парень я городской, в городе выросший. В маленьком, не в столице, но… знаешь, не думала ты тоже дальше ехать в город? Да хоть в Минск? Ты ж у меня умная, учиться тебе надо, а то что мы тут на хуторе? Что делать-то будем? Ты стрелок отличный, да и вона как по-немецки шпаришь! От фройлен и не отличишь!»
Я усмехнулась, чувствуя его всей спиной и теплое дыхание на шее:
«Фрау».
«Чего?»
«Я ж ведь замужняя теперь, так что не фройлен, а фрау!»
Вася засмеялся:
«Фрау! Во как! Ну так давай поможем твоему семейству с домом, да и…»
«Да, Вась, – я тут же загорелась, – я уж сама про это думала. И не знаю, как мне, а тебе точно учиться дальше нужно. Только в Минск – это ж столица! Боязно как-то».
«А что боязно-то? – зашептал он, оглаживая меня по плечам, – а хоть и Минск, подумаешь – столица! Заодно покажешь мне, я там ни разу не был».
«Я тоже».
Дом строился быстро, оказалось, что мы счастливое семейство – у нас было то, чего не было у других – мужчины! Двое крепких мужиков, не больных, не контуженых, не увечных – тогда это было редкостью. Еще не дряхлый старик дед Мирон да мой Василий ну и еще один рыжий Матрёновский бегал неподалеку, действительно оказавшись очень смышлёным и услужливым.
Тем же годом к зиме мы забрали Люську и действительно перебрались в город. Поначалу все было непривычное в городе – дома высокие в пять этажей, людей – тьма, машины, трамваи, которых я раньше и не видела.
Везде разруха, стройки-стройки-стройки…
Мы нашли мою сестру Варьку. Она нам во многом и помогла. Похоже, ей в городе было хорошо, она тут себя чувствовала как рыба в воде и о возвращении на хутор и не помышляла.
Варька и помогла устроиться Василию на стройку, и нам комнату в общежитии дали. А там он сразу вперед и вверх пошел, окончил институт заочно, Люсеньку в сад устроили, я тоже поступила в институт. Жизнь покатилась, набавляя обороты.
Жили мы с Васей хорошо, мирно, дочка в нем души не чаяла, он ей был хорошим отцом, как и обещал. А мне что? Мне только это и надобно было.
После института я в библиотеку работать устроилась, Люся в школу пошла. Мы про второго ребенка задумались, уж очень Василий хотел своего, но… год, другой… а все никак. Я пошла ходить по врачам, и все в один голос говорили, что не знают, в чем дело.
А я знала… Анджей. Тень его стояла поперек. Тонкая, прозрачная… и дочка его – Люсенька. Не пускал он меня в счастье, не давал его забыть. Вот и не получалось у нас ничего.
Иногда снился мне он, Анджей, нечасто, но просыпалась я почти больной, и долго потом тоска меня изнутри крутила-вертела, сердце мне по ниткам разматывала.
Вася тогда и говорил мне:
«Что ты, Анечка, опять печалишься?»
Он об Анджее ничего не знал, ничего и не спрашивал, да и как мог спросить? Ему я сказала то ж самое, что и всем, что ребенок у меня от партизана убитого. Правду ведь знал только дед.
Глава 16
Анна 1960
Год за годом, так мы другими детьми не обзавелись, да и смирились с этим, Люся наша выросла, в институте отучилась, и они уж с твоим отцом женихались, я перешла работать в «Беларусьфильм» в отдел хроники, был снова май, и мы готовились праздновать пятнадцатый год Победы.
Каждый год мы два раза обязательно ездили к моим – на Новый год и в мае. Мама так и жила там, с Дашкой, ее двумя сыновьями и, приросшим к ним рыжим Семёном, который работал поселковым учителем.
В тот год мама мне дала телеграмму, мол, приезжайте обязательно, дед Мирон совсем плохой, не ровен час – помрет.
Мы когда до этого были зимой, он уже болел, кашлял сильно, но, как и все мужики, по врачам не ходил, все говорил, что ерунда, само пройдет. Ан не прошло.
Все равно мы собирались ехать, заодно хотели Люсиного Алексея с родней знакомить. Вот и поехали.
А когда приехали… я его не узнала, поверить не могла, что этот седой исхудавший старик и есть мой дед Мирон. Щеки посерели, впали, глаза стали огромными, губы ссохлись и стали синеватого оттенка.
«Господи… де-е-ед», – выдохнула я, обнимая его.
А обняв, ужаснулась – таким он был хрупким и тщедушным – будто от него осталась половина.
«Ниче-ниче, – он пошевелил кустистыми бровями, – проходите».
Теперь он всегда жил в доме у мамы. И они с Дашкой о нем заботились.
Это было странное празднование, неловкое. Все делали вид, будто все хорошо, но у меня было ощущение, что мы на похоронах. На похоронах того, кто еще с нами – вот, сидит, рукой можно дотянуться. И все равно – будто поминки, хотя старались смеяться и деда подбадривать. Он немного разрумянился и даже выпил полрюмки смородиновой настойки. Правда, тут же до хрипоты закашлялся.
Ближе к вечеру, когда старший Дашкин сынок принес баян, на котором играл, и все приготовились есть пирог и петь песни, дед Мирон вышел в сени и поманил меня пальцем:
«Пойдем-ка, Анюшка, на двор, разговор к тебе есть».
Я встала, подошла к нему, оглянулась на Васю.