Судьба играет в куклы Страница 73 из 140
Скорость
7
Главы
Оглавление в файле не найдено.
0%
Страница 73 из 140

Варька осенью писала (мама-то писать не умела), что немцы до них добрались, они успели схорониться в лесу, но дом сожгли, Бурашку, корову нашу, увели, кур забрали, в общем, ничего не осталось, кроме куцей баньки, которую каким-то чудом пощадило пламя. Теперь они все обретались у деда, в лесном доме, до которого никто добраться не мог. Спаси и сохрани наши болота! Тесновато им было – вшестером-то в дедовом домике. Но тут уж что – выбирать не из чего. Еще сестрица писала, что дед с мужиками обещались по весне начать новый дом отстраивать, а зиму придется всем вместе куковать.

Люська подрастала, становясь смышленой веселой девчонкой. Ей-то война была нипочем, другого она и не знала.

Скучала я тогда по ней – не передать как, все думала – вот вернусь, а она уж меня и забыла совсем. Но только эта тоска меня тогда и держала.

Что ж… вот так мы с Василием тогда и разлетелись. И встретились только в самом конце войны, за неделю до победы. В Варшаве.

И я действительно писала ему исправно, хоть и редко получала ответы – мы же все время куда-то двигались, поэтому письма часто пропадали, терялись. Все об этом знали.

Помню, стою я с миской в очереди за кашей. Поварихой у нас была худющая длинная девица – Дунька, кажись, даже неграмотная, но готовила хорошо. Людей много, каждый со своей миской и ложкой. А Дунька огромным половником зачерпывает и плюхает увесистую порцию перловки с тушенкой.

Мы тогда с моей новой напарницей Алией только с «охоты» вернулись – почитай, сутки провалялись на траве, в кустах, голодные как черти. Стоим, на запах облизываемся. А тут в очередь человек за семь перед нами пристраивается еще парочка ребят.

Те, кто впереди нас, помялись-помялись, да молчат.

Я вышла из очереди, подошла к тем парням:

«Товарищи солдаты, – говорю, – куда это годится? Али вам не видно, где хвост очереди заканчивается? Что это вперед лезете?»

И сзади-сбоку слышу знакомый голос:

«Погребнюк, Ходько! А н-ну-ка м-м-марш отседова!»

Я обернулась и…:

«Ротный!» Стою, улыбаюсь до ушей!

Он на меня уставился:

«Аня!.. Господи… я ж тебя… уже почти три месяца ищу! А ты… вот где!»

Солдаты, которых он гонял, потупились.

Он мельком на них глянул:

«В конец очереди – марш!» – и снова на меня смотрит. Я чувствую, что вот-вот готов раскинуть руки и обнять меня, да не смеет.

«А я гляжу, ты дедом-то не стал, вон – ходишь!» – оглядываю его с головы до ног.

«Не стал, – он чуть покрутился, пританцовывая, – это все потому, что ты писала. Я ж каждое письмо твое получал. А ты?»

Я призадумалась:

«Может, не каждое, с почтой-то, знаешь, как… Ты сам-то откуда? Как?»

Я вдруг застеснялась – увидела, как на нас глазеют все.

Меня напарница моя, таджичка Алия, локоточком поддела тихонько, мол, давай-ка в очереди продвигайся. Сама на Василия косится, улыбается.

Он красивый, подтянутый, выбрит гладенько, с погонами капитанскими.

А я стою, миску кручу-верчу в руках, не знаю, куда деть.

«Это… обед тут у нас».

Он огляделся по сторонам и, кажется, все понял.

«Так и я пообедаю. Ты только не уходи никуда, я сейчас!»

Он убежал, а через полчаса, когда весь обед уже давно кончился, прибежал с цветами. И откуда он их тогда взял – ума не приложу!

В общем, притащил он мне каких-то полевых васильков. А я и не знаю, что делать с ними – раньше-то мне никто никогда цветы-то и не дарил.

Вечером, когда все разошлись по койкам в расположении (а встала наша дивизия тогда на оставленных квартирах Варшавы), мы с Васей сидели на крыльце чужого, незнакомого дома – чуть перекошенного, одетого в пыльно-желтую облупившуюся краску, и на крыше, в аккурат рядом с трубой, покосившийся флюгер в виде петуха от легкого ветерка чуть поскрипывал странноватой мелодией.

Оказалось, что он с другой дивизией подошел нам на подмогу. Что искал меня, да все никак не мог найти – сведения-то все время запаздывают.

Он чуть отодвинулся, глядит, молчит. А потом с ходу:

«Аня… я люблю тебя».

Так неожиданно… меня словно током жахнуло. Сижу, не знаю, что сказать, в лицо будто пламенем повеяло, я голову к нему повернула:

«Василий…»

«Выходи за меня, – он смотрел на меня серьезно, внимательно, – выходи. Война скоро закончится. Не знаю когда, но скоро и… будем вместе мирную жизнь строить».

Такой он был красивый тогда – не передать. Глаза в сумерках казались черными, очерченные скулы, стриженные виски, офицерская фуражка.

Вокруг цвел апрель, чирикали птицы и тренькали сверчки. Мы сидели на крыльце дома, в котором когда-то жили люди, завтракали, обедали, спали, любили друг друга, растили детей. Где они теперь? Живы ли?

«Что молчишь? – спросил он чуть с вызовом. – Не люб я тебе совсем?»

А я и не знаю, что ответить, – замуж? Да я об этом и не думала вовсе.

«У меня дочка есть», – брякнула я, что первое пришло в голову.

«Да, я помню, ты говорила. Это не помеха! А даже как раз наоборот! Я детей люблю, даром что у меня три племяша. Буду ей хорошим отцом, обещаю. А захотим – так еще и своих народим. Так что?»

«Не знаю, – я потерла виски, – какое – замуж? Война ж… да и убить меня могут».

«Меня тоже. Но война будет не всегда, скоро уж конец».

Я посмотрела на него открыто и прямо:

«Надо подумать, Василий».