Варька осенью писала (мама-то писать не умела), что немцы до них добрались, они успели схорониться в лесу, но дом сожгли, Бурашку, корову нашу, увели, кур забрали, в общем, ничего не осталось, кроме куцей баньки, которую каким-то чудом пощадило пламя. Теперь они все обретались у деда, в лесном доме, до которого никто добраться не мог. Спаси и сохрани наши болота! Тесновато им было – вшестером-то в дедовом домике. Но тут уж что – выбирать не из чего. Еще сестрица писала, что дед с мужиками обещались по весне начать новый дом отстраивать, а зиму придется всем вместе куковать.
Люська подрастала, становясь смышленой веселой девчонкой. Ей-то война была нипочем, другого она и не знала.
Скучала я тогда по ней – не передать как, все думала – вот вернусь, а она уж меня и забыла совсем. Но только эта тоска меня тогда и держала.
Что ж… вот так мы с Василием тогда и разлетелись. И встретились только в самом конце войны, за неделю до победы. В Варшаве.
И я действительно писала ему исправно, хоть и редко получала ответы – мы же все время куда-то двигались, поэтому письма часто пропадали, терялись. Все об этом знали.
Помню, стою я с миской в очереди за кашей. Поварихой у нас была худющая длинная девица – Дунька, кажись, даже неграмотная, но готовила хорошо. Людей много, каждый со своей миской и ложкой. А Дунька огромным половником зачерпывает и плюхает увесистую порцию перловки с тушенкой.
Мы тогда с моей новой напарницей Алией только с «охоты» вернулись – почитай, сутки провалялись на траве, в кустах, голодные как черти. Стоим, на запах облизываемся. А тут в очередь человек за семь перед нами пристраивается еще парочка ребят.
Те, кто впереди нас, помялись-помялись, да молчат.
Я вышла из очереди, подошла к тем парням:
«Товарищи солдаты, – говорю, – куда это годится? Али вам не видно, где хвост очереди заканчивается? Что это вперед лезете?»
И сзади-сбоку слышу знакомый голос:
«Погребнюк, Ходько! А н-ну-ка м-м-марш отседова!»
Я обернулась и…:
«Ротный!» Стою, улыбаюсь до ушей!
Он на меня уставился:
«Аня!.. Господи… я ж тебя… уже почти три месяца ищу! А ты… вот где!»
Солдаты, которых он гонял, потупились.
Он мельком на них глянул:
«В конец очереди – марш!» – и снова на меня смотрит. Я чувствую, что вот-вот готов раскинуть руки и обнять меня, да не смеет.
«А я гляжу, ты дедом-то не стал, вон – ходишь!» – оглядываю его с головы до ног.
«Не стал, – он чуть покрутился, пританцовывая, – это все потому, что ты писала. Я ж каждое письмо твое получал. А ты?»
Я призадумалась:
«Может, не каждое, с почтой-то, знаешь, как… Ты сам-то откуда? Как?»
Я вдруг застеснялась – увидела, как на нас глазеют все.
Меня напарница моя, таджичка Алия, локоточком поддела тихонько, мол, давай-ка в очереди продвигайся. Сама на Василия косится, улыбается.
Он красивый, подтянутый, выбрит гладенько, с погонами капитанскими.
А я стою, миску кручу-верчу в руках, не знаю, куда деть.
«Это… обед тут у нас».
Он огляделся по сторонам и, кажется, все понял.
«Так и я пообедаю. Ты только не уходи никуда, я сейчас!»
Он убежал, а через полчаса, когда весь обед уже давно кончился, прибежал с цветами. И откуда он их тогда взял – ума не приложу!
В общем, притащил он мне каких-то полевых васильков. А я и не знаю, что делать с ними – раньше-то мне никто никогда цветы-то и не дарил.
Вечером, когда все разошлись по койкам в расположении (а встала наша дивизия тогда на оставленных квартирах Варшавы), мы с Васей сидели на крыльце чужого, незнакомого дома – чуть перекошенного, одетого в пыльно-желтую облупившуюся краску, и на крыше, в аккурат рядом с трубой, покосившийся флюгер в виде петуха от легкого ветерка чуть поскрипывал странноватой мелодией.
Оказалось, что он с другой дивизией подошел нам на подмогу. Что искал меня, да все никак не мог найти – сведения-то все время запаздывают.
Он чуть отодвинулся, глядит, молчит. А потом с ходу:
«Аня… я люблю тебя».
Так неожиданно… меня словно током жахнуло. Сижу, не знаю, что сказать, в лицо будто пламенем повеяло, я голову к нему повернула:
«Василий…»
«Выходи за меня, – он смотрел на меня серьезно, внимательно, – выходи. Война скоро закончится. Не знаю когда, но скоро и… будем вместе мирную жизнь строить».
Такой он был красивый тогда – не передать. Глаза в сумерках казались черными, очерченные скулы, стриженные виски, офицерская фуражка.
Вокруг цвел апрель, чирикали птицы и тренькали сверчки. Мы сидели на крыльце дома, в котором когда-то жили люди, завтракали, обедали, спали, любили друг друга, растили детей. Где они теперь? Живы ли?
«Что молчишь? – спросил он чуть с вызовом. – Не люб я тебе совсем?»
А я и не знаю, что ответить, – замуж? Да я об этом и не думала вовсе.
«У меня дочка есть», – брякнула я, что первое пришло в голову.
«Да, я помню, ты говорила. Это не помеха! А даже как раз наоборот! Я детей люблю, даром что у меня три племяша. Буду ей хорошим отцом, обещаю. А захотим – так еще и своих народим. Так что?»
«Не знаю, – я потерла виски, – какое – замуж? Война ж… да и убить меня могут».
«Меня тоже. Но война будет не всегда, скоро уж конец».
Я посмотрела на него открыто и прямо:
«Надо подумать, Василий».