Тут и Вася подошел, рядом подсел, протягивает ей медведя плюшевого. Он его еще из самой Варшавы вез, специально для Люси.
«На-ка посмотри, что у меня есть, гляди, Люсенька, какой мишка, прям как настоящий. Это тебе».
Она с опаской посмотрела на Василия:
«Мне? Ты привез? – и осторожно взяла медведя, стала его разглядывать, потом снова глазищи на Васю. – Дядь, а ты кто?»
«А я твой папка, – с улыбкой ответил он, – я тоже с войны вернулся. И теперь у тебя будут папа и мама».
Все враз замолкли и на нас уставились.
Мне неловко стало.
«Это Вася, мой муж», – повторила я то ж самое, что деду пару минут назад говорила.
«Па-па? – переспросила дочка – она тогда вообще не знала, что на свете у детей бывают папы, и повернулась к моей маме. – Это как дед Мирон?»
Та засмеялась:
«Да почитай, что так!»
«Хочешь ко мне на руки? – спросил Вася. – Я могу тебя на шею посадить и покатать».
«Давай-давай, не боись», – подбодрила ее Дашка.
Девчушка моя визжала от восторга, когда они вышли во двор и Вася катал ее на шее и на спине.
Пока я воевала – Дашка совсем девушкой стала, а маленькая Яся оказалась молчаливой и самостоятельной.
Погодите…
«А Варька-то где?» – я почуяла неладное.
«Эх-эх, – вздохнула мама. – Варька сначала в партизаны подалась, аккурат вслед за тобой, когда Люсенька чуток подросла. Потом ранили ее в ногу, мы уж не стали тебе писать. Выходили ее, она обратно к партизанам воротилась, не глядя на все уговоры. А как победу объявили, так она в город и умотала. “Не хочу, – говорит, – тут с вами в деревне. Да и тесно, пора свою жизнь жить!” И поехала. В городе сейчас люди ох как нужны – там же разбомбили все. Она вроде на строительство устроилась, с неделю назад письмо от нее пришло, Дашка вон читала – говорит, что все ладно».
Постарела мама. Так быстро. Морщин прибавилось, руки грубые совсем стали, почти мужицкие. Не щадит война проклятая никого.
«Мам, – я приобняла ее неловко, стоя на улице и глядя, как Васька с Люсей на плечах гарцует, играя в лошадку, – я дома теперь, и все у нас хорошо будет. Дом отстроим. Вася… он, знаешь, хороший!»
«Да я уж вижу, – улыбнулась она, – такая радость, что ты вернулась! Такая радость! Я уж и не чаяла! Да еще и не одна! – Она глянула на меня, всплеснула руками. – Да что это мы вас голодными держим, вы небось с дороги-то не евшие совсем!»
«Есть малехо, – я взяла ее за плечи, – пойдем-ка в дом, чего-нито сотворим поесть».
Когда все немного успокоилось, я огляделась. Вася с Люськой сидели на полу, она у него с рук не слезала, я этому и радовалась. А в остальном…
У деда дом был маленький, и пришлось им всем ютиться. Маме с девчонками маленькими дед Мирон отдал свою спальню. Сколотил кроватку для Люси, а Ясенька вместе с мамой на большой.
Дашка спала в закутке на кухне, в котором я раньше ночевала, когда у деда оставалась, а он теперь ввечеру две лавки, что возле стола стояли, сдвигал вместе, кидал поверх топчан соломенный – и была ему постель. А тут – мы еще.
Перед сном дед меня в сени отвел:
«Нют, вы это… с Василием пока на чердаке ляжете, лады?»
Меня аж будто по сердцу полоснуло:
«На чердаке?»
«Ну тако… больше-то негде. Не стану ж я мамку с дитями с лежанки-то выгонять».
«Ох, да…»
«Вот и добро, – он отвел глаза, – что тут скажешь… перемелется как-то».
«Перемелется», – эхом подхватила я.
Это было тяжко. Так тяжко, что, несмотря на сильную усталость, уснуть я не могла. Вася лежал рядом, знай себе мирно посапывал. А я глядела в потолок, в который смотрела несколько лет назад, когда Анджей вот так же лежал рядом. На этом же чердаке. И потолок был тот же, и ночь темная, только муторно мне было, тяжело. Тоска стискивала мне сердце. Память крутила-заворачивала. Помнился запах Анджея, руки, пальцы длинные, кудри черные… Как смотрел он на меня глазами-вишнями и целовал в плечи.
«Уйди, прошу тебя, молю – уходи. Отпусти, дай жизнь жить. Не мучь ты меня. Мы уедем. Скоро уедем. Отстроим мамке с девками дом, пособим чуток и уедем. Не смогу я тут. Совсем не смогу. Дочку твою заберем. Вон она как к Ваське-то тянется. Да и ему полюбилась сразу. Смышленая, хорошая. Только отпусти. Отпусти меня, Анджей, молю, иначе так и иссохну тут, замучаюсь. Отпусти…»
Я шептала и шептала до рассвета, пока Вася не стал ворочаться, просыпаясь рано. Он обнял меня теплыми живыми руками, по-свойски притиснул к себе:
«Аня… Анечка, как спалось мне тут легко-вольно, как хорошо! Значит, место доброе, теплое, и семья у тебя хорошая. Все любят друг дружку. Знаешь, я по своим скучаю сил нет – они так в Уфе и остались. Вернутся ли – кто знает? Писал уж матери – нет ответа. Да и отвечать пока некуда, я ж то тут, то там».
Я отвлеклась от грустных мыслей:
«Ничего, найдем твоих, глядишь, еще сюда перевезем».
Он помолчал, потом тихо так: