Я рванула Анджея за руку в сторону баньки и дровяника, быстро вскарабкалась по поленнице, он за мной. В голове мелькнуло давнее уже воспоминание, как Сашко сдернул меня с этого же забора, мелькнуло, да и сгинуло в ночной темени.
Одним глазом увидела я смутные силуэты – во двор входили мужики…
«Давай!»
Он прыгнул первый, я следом. Присели с обратной стороны и замерли.
«Ш-ш-ш-ш… – приложила палец к губам, – сиди тихо. Сейчас дед их в дом уведет, тогда пойдем».
Мужицкие хрипловатые голоса звучали раскатисто, вольготно, они были партизанами, хозяевами этого леса, этой земли. Смеялись, беззлобно переругивались.
А мы были беглые. Нам надлежало сидеть тише мыши, и тогда это мне показалось так нечестно.
Он оказался здесь – потому что любил свою семью и хотел их защитить, я – потому что любила его. А они – потому что любили свою землю. Почему же тогда одни горлопанят во весь рот, а другие волками беглыми под забором прячутся? Почему мы враги? Если каждого из нас привела сюда любовь?
Голоса стали тише, глуше, а потом и вовсе смолкли – дед завел их в сени. Я глянула в заборную щелочку – во дворе никого. И ладно. Поглядела на дедов дом – добротный, из толстых бревен сложенный, скроенный на века. Тоска закрутилась в груди темной тучей. Да делать нечего – нужно было идти.
Пробирались мы в предрассветной темноте почти наугад, опасаясь зверья местного. Анджей-то, увалень городской, шел так, что за версту слыхать.
А с рассветом вышли к болоту.
Я на Анджея глянула, меня смех разобрал – такой он был потешный, штаны ему короткие, почти до колен, он же высокий, ушанка дедова набекрень и шинель, как деревянная, колом стоит. Я смеюсь тихо, в кулак, и кажется мне, что красивее этого человека я на свете никого и ничего и не видела.
Он сам озирается – неловко ему:
«Погоди, вот поглядишь ты на мене потом». И хохочет.
Мы наскоро перекусили, нужно было торопиться, я нашла две длинные палки, очинила ножом два щупа, показала, как держать да болото тыкать, приказала только в мои следы ступать, иначе уйдет в трясину – я обернуться не успею, Топкое болото потому «Топким» и названо.
И пошли мы потихоньку – где по щиколотку, а где и глубже проваливаешься – болото холодное, ноги стынут, час-другой – и в ледышки превратятся, а останавливаться нельзя, тропка – она не про то, что тут аки посуху пройти можно, а про то, что пройти-то можно, а как встанешь – так и засосет.
Прошли мы с версту, наверное, вдруг слышу сзади его голос – «Анья, Анья…» Оборачиваюсь, а он от меня на десяток шагов отстал и ниже колен уже в болото ушел. Стоит, ногами топь молотит.
Я аж похолодела:
«Тихо, – кричу ему, – не шевелись, тихо стой. Я тебя вытащу, ложись на живот, – пробираюсь к нему так быстро, как могу, а он уже почти по пояс в трясине, я ему щуп кинула, кричу: – Держи».
Анджей за палку ухватился, тянется, зубы сцепил, взмок весь, а болото держит крепенько, с нашей трясиной не забалуешь.
Я на месте не стою, перехаживаю, но чую – потихоньку затягивает меня. На одном-то месте оставаться долго нельзя – пропадешь.
«Возвращайся на хутор, – тихо говорит он, – ничего… уходи».
«О дурак! – а у самой слезы на глазах. И жарко так стало. Сейчас, думаю, и он и я тут навек останемся. – Не вертись, стой тихо!»
Коли топчешься – то быстрее тебя пожрет, а как не топтаться – страшно же.
«Давай рывками, – кричу ему, – дергай, я удержу».
Р-р-раз… и еще р-а-а-з, и еще… Вроде дело пошло.
Уж не знаю, сколько времени прошло, а все-таки я его вытащила, мокрые оба насквозь. Я обругала его по-всякому, и наказала только след в след идти, ни на полшага в сторону. Нам бы отдохнуть хоть минуточку, но останавливаться нельзя, с болотом шутки плохи.
Шли мы еще часа два, устали до смерти, дошли до островка крепкого, там упали оба в жухлую траву, лежим, отдышаться не можем.
Он голову повернул, погладил меня ладонью по голове и шепчет:
«Я люблю тебя, Анья. Возвращайся домой, я тебе как лишний мешок».
А мне и весело – так он выговаривает, и жалко его.
Наклонилась – целую его в глаза, в щеки:
«Дурак, ты, – говорю ему, – как есть – дурак. Никуда я без тебя не пойду». А самой и горько, и сладко.
Отдышались мы маленько и снова пошли, хоть и мокрые и грязные, а хотелось в первый день подальше уйти, да так, чтобы к ночи в лесу оказаться, а не по полю, не по болоту шариться. Едва до лесной опушки добрели, Анджей кулем и повалился – он же эти месяцы не ходил совсем, так, сидел у деда на чердаке, вот силенки-то и растерял.
Остановились мы у ручья лесного, чистого, обмылись как смогли – вода-то студеная, шалаш сложили на ночлег, да развели костер, хоть и страшно было – в темноте с огнем нас далеко видать, но нужно было обсохнуть, приложились оба к дедовой фляге с самогонкой – согреться.