Ксюша 1982
– Что тебе сказал врач? – я взяла вилку и вяло поковыряла наскоро приготовленные макароны по-флотски.
Аппетит куда-то подевался.
– Примерно то же самое, что и вчера, – кажется, бабушка была тоже не очень настроена ужинать, – через пару дней станет понятно, что к чему.
– Ба… – я не знала, как сказать, – дед Вася, он… такой старый вдруг стал. Как так может быть?
– Болезнь меняет людей, – она посмотрела на меня ласково, – но внутри он остался все тем же.
Я отставила макароны в сторону:
– Не могу. Совсем не хочется. Давай чаю попьем? Там сухарики ванильные есть.
– Отличная идея! – бабушка достала конфеты к сухарикам.
– О, «Раковые шейки», здорово! – я обрадовалась. – Как думаешь, только честно, – он поправится?
– Ну, конеч… – начала она бодро.
– Ба… – я ее остановила, – я уже не маленькая, в самом деле! И к тому же будущий врач.
– Конечно, поправится, – с расстановкой сказала она, – я в это твердо верю. И говорю это тебе – взрослой и будущему врачу, поняла?
– Да, – мне враз стало спокойно – бабушка врать не станет, – слушай, мама так и не знает?
Она покачала головой:
– Родители звонили вчера, я сказала, что все у нас хорошо, незачем ей волноваться, у нее угроза выкидыша.
– Ну и ладно.
Мы молча пили чай с сушенными с лета листочками мяты, на столе стояла вазочка с сухариками и конфетами. За окном гудел проводами февраль, ветер хлестал по окнам голыми сиротливыми ветками, но мне было хорошо. Казалось, что здесь, на этой кухне, где горит синенький цветочек газа и чайник, закипая, фыркает и посвистывает, где есть чашки, блюдца, ажурная, вязанная крючком салфетка на холодильнике, столетний буфет и старые ходики с гирьками, – здесь время замирает, останавливаясь. И ничего плохого никогда не может случиться, все будут живы и здоровы. Потому что есть бабушка, которая хрустит конфетами, потому что уютно и тепло. И стоят на подоконнике вазоны с фиалками и старая деревянная шкатулка с тайнами.
– Ба? – я мотнула головой, указывая на шкатулку.
– А тебе не нужно к занятиям готовиться? – она лукаво улыбнулась.
– Нужно, конечно, – я и не собиралась отнекиваться, – но… что было дальше? Дед Мирон же вернулся?
– Вернулся, – кивнула головой бабушка, встала, подлила нам в чашки кипятку.
Анна 1942
Он вернулся на следующий день, ближе к обеду, как увидал меня с разодранным лицом, так тут же к Анджею на чердак и кинулся:
«Ах ты поганец! Ах ты фашист проклятый!»
«Дед, дед, – я бросилась к нему, повисла на руках, – что ты, не он это, НЕ ОН!»
«Не он?! – опешил дед Мирон. – А… кто?»
«Там… – я указала в сторону холодной баньки, – там…»
И тут вдруг меня прорвало… Я вцепилась пальцами в лацканы его кожушка, словно в спасательный круг, и как давай реветь… громко, навзрыд.
Зудящая, тяжелая волна прокатывалась через меня вверх-вниз, вымывая страх и боль. Я роняла горячие слезы в мертвый кроличий мех, чувствуя, как теплые дедовы руки крепко обхватывают меня и прижимают голову к груди.
«Ну-ну, что… ты, Нюшенька, что?» – перепугался он.
Тут и Анджей с чердака спустился.
«Что тут сталось-то у вас? – дед переводил взгляд с меня на него и обратно. – Ну?!»
Я губу закусила, стараясь успокоиться, – чего реветь-то попусту – чай, слезами делу никак не помочь. Постояла, подышала глубоко.
«Пойдем», – вышла в сени, накинула пуховый платок и махнула рукой.
Анджей, само собой, остался в доме.
Недоумевая, дед шел за мной в баньку… и, увидев мертвого цыгана на полу, упер руки в бока:
«Мать честная, да это ж Сашко!»
Он глянул на меня круглыми глазами:
«Рассказывай!»
Я и рассказала все без утайки, как объявился на нашем дворе приблудный цыган, проволок по дровам, сдернув с забора, едва не удушил волосами, а потом притащил сюда и скинул портки. Правда, про то, что мы до этого с Анджеем в бане сидели, – я говорить не стала.
«Попортить тебя успел?!» – спросил дед, пытливо глядя в глаза.
«Не… – выдохнула я, – опередила я его ножом».
«Дела-а-а…» – он смотрел на пол, буро-черный от засохшей крови.
Я снова всхлипнула, чувствуя, как комок подкатывает к горлу: «Что будет-то теперь?»
Он постоял, посмотрел, почесал бороду:
«Ты не реви-то, ниче не будет, – и легонько толкнул меня в плечо, – ниче… Значится, давай так – щас положим его вдоль баньки, где поленница, я дровишками его и завалю, а как стемнеет, свезу на салазках на болото, снежком присыплю, никто и не заметит. А по весне, как размерзнет, болото его и сожрет, нечего мразь такую хоронить. Ну и знаешь – прибраться тут надо бы, пол хорошо выскоблить».
«Он, знаешь… он едва меня не удушил. Моей же косой. Помнишь, те девки с дальнего хутора?»
Дед прищурился, соображая: