Я вспомнила, что ножик, которым Анджей ложки вырезал, тут остался, и молюсь, хоть бы он не откатился далеко к стене, не то все, пропала я совсем, руками заведенными шарю-перебираю по полочке. Веник пальцем трогаю, двигаю, а коса на шее натягивается, еще чуть – и задохнусь совсем, еще немножко, капельку и… вот и рукоятка деревянная. Вот… еще чуточку… подтянулась, взяла. Чувствую, как руки его обшаривают меня по-хозяйски, будто кобылу, елозят. Потом дернулась, почувствовав чужое внутри. Больно.
Стиснула зубы – и услышала я в голове голос деда: «Не думай! Ну-ка, Нютка, крепенько нож бери, всей ладонью, и помни: нож – это продолжение твоей руки, все одно как пальцы. Держи, направляй четко. Сначала в голове вообрази, куда бить будешь. Не спеши, дай зверю подойти, расслабиться. Пред ударом – замри, долго выдохни и потом – бей! Без жара, твердо и точно!»
Рукоятка легла в ладонь, будто там и была всегда. Я закрыла глаза, представила Сашко позади себя – голова, шея, тулово… У меня есть только один шанс, только один…
Опустила руку, расслабила… стараясь не обращать внимания на то, что он делает… чуть подвинулась вперед, оставляя место для замаха, долго выдохнула… Ж-ж-ж-ах! Быстро и точно, как учил дед Мирон. Р-р-р-раз, еще р-р-раз…
«А-а-а-а!.. – услышала я его стон. – А-а-ах ты по-о-огань…»
Еще… еще… – я резко обернулась, пнула его ногой, он отлетел к стене. Страха уже не было, осталось что-то животное, отхлынувшее к сердцу – р-р-раз… – достать, достать его… дос-тать!
Он вдруг стал меньше – упал на колени, копошится – штаны-то он спустил, они ему теперь помеха, а там и его нож на поясе, и пистолет в кобуре.
А я бью снова и снова.
«Тв-в-в-ва-а-арь…» – хрипел Сашко, пока кровь из него лилась на пол баньки. Что-то клокотало у него в груди, в глотке… Чувствую удар промеж ребер – будто камень в меня влетел. И еще, еще… не сдается зверь, но слабеет, слабеет!
Громко!! Я сразу и не поняла, что это – грохот потряс нутряной воздух баньки. Сизый дым расползся по углам, защипал в глазах. Это он дотянулся до кобуры и выстрелил. Я даже и не поняла, куда ушла пуля – куда-то мимо.
Пот катился по спине градом. Сашко враз ослабел, повалился на бок, на спину… Я ткнула ему ножом в шею и провернула, как учил дед.
Он захлебывался своей кровью и уже не двигался.
Отойдя на шаг, я смотрела ему в глаза, которые из звериных становились человечьими… мертвея.
Скрип… открылась дверь – на пороге Анджей с кочергой наперевес. Видно, услышал выстрел.
Все на самом деле так быстро случилось.
Открыв рот, он пару мгновений смотрел на меня – я стояла с ножом в руке, в одной исподней рубахе, которая чуть прикрывала низ – юбку-то с меня Сашко сдернул. Рубаха была почти вся окровавленная. Голые ноги, рукава, шея, лицо – все было в красных брызгах.
Воздух в тесной баньке стал жаркий, сытный, солоно пах железом, порохом от выстрела и тяжко и замогильно – случившейся смертью.
Глаза у Анджея распахнулись, пытаясь вместить случившееся, он мгновенно побелел и метнулся вон. Через секунду я услышала, как его рвет на истоптанный снег двора.
Я бросила нож и, ошалелая, с тяжелой головой, тоже вышла на двор. Влажный морозец, подергиваясь ленивым ветерком, обдал меня чистотой – облетая, выдувая из нутра смрад и гниль. Мне захотелось зарыться в снег и смыть с себя чужую и свою кровь. Я упала возле дровяника в сугроб и закрыла глаза, чувствуя, как под моим горячим телом мокро тает снег, проникая в меня искристым холодом.
И через этот холод откуда-то из дальнего далека я услышала голос Анджея, но не могла понять, что он говорит.
Почувствовала его руки на своих плечах, он поднимал меня:
«Анья, Анья! Что он сделал? Ты раненая? Раненая? ЧТО он тебе сделал? ЧТО СДЕЛАЛ?!»
«Тихо! – прикрикнула я. – Че горлопанишь? – Мне вдруг его голос показался писклявым и чужим. – Ниче он не сделал! НИЧЕГО он не сделал! НИЧЕГО, НИ-ЧЕ-ГО!!» Мне хотелось кричать снова и снова. Чтобы самой в это поверить.
Анджей скользнул по моим окровавленным ногам и смущенно отвел взгляд.
«Это его кровь, – я увидела, как он смотрит, – не было ничего, слышь? НЕ БЫЛО! Не успел он, так шо брось, не думай!»
Я пожалела, что зима – сейчас бы на речку, да отмыться, чтобы кожа скрипела, но нельзя. Зашла домой, как была, в сенях сдернула грязную, промокшую насквозь кровью, потом и снегом рубаху, так голая и пошла дальше, в переднюю. Наскоро в кухне обмылась – надела новую рубаху да дедовы чистые портки, подвязалась бечевой – уж больно они были мне велики, поверх жилетку, тулупчик – да и вышла снова во двор.
Анджей уже был в баньке. Сашко лежал – мертвее мертвого, зенками стеклянными в низкий потолок глядючи.
Сжав зубы, я веки ему и прикрыла. Упокой господи душу его поганую, черную цыганскую кровь.
«Надо тут убирать», – оглядевшись, сказал он.