Он меня тогда научил в одну игру играть: наливаешь таз с водой, нужны две лодочки. Тогда он вырезал сам из древесной коры, а можно все что угодно – хоть крышечки от молочных бутылок, хотя нет, не пойдет – слишком легкие, ну в общем, что-то, что на воде держится – будто лодка. Лодочки ставятся по противоположным краям – и вы начинаете дуть на них одновременно. Да так, чтобы твоя лодочка к другому краю пристала, а чужую лодку от своего края наоборот – отдувать, чтобы к своему краю не дать пристать. Ничего сложного.
Это уж когда мы печку от учебы нашей отмыли, потом поели и стали в эти лодочки играть, из коры резанные.
Отдуваем оба – он поддается, сразу видно, а мне и не хочется ему говорить.
Дуем, смеемся…
Тогда такое странное чувство было – весело просто так. Такого раньше я и припомнить не могла. Не то чтобы мы грустные, заунывные ходили, а все одно – не до праздного веселья. Корову подоил – хорошо, курицу ощипал – тоже хорошо, платье новое – так совсем хорошо, но это все радость от работы или обновки, а вот чтобы просто так – да как-то и неловко. И не про что. А тут… лодочки из коры отдувать да смеяться.
Так мы и прожили с ним эти дни – я его русскому учила, а он меня – веселиться да ножичком из дерева вырезать. Не заметили, как дед Мирон возвернулся, казалось, не три дня прошло, а дай бог – один.
Пришел он поутру, смурной, уставший, на нас с Анджеем зыркнул, промолчал. А мне так совестно сделалось, будто что худое между нами приключилось, я деда накормила, а потом быстро-быстро домой и ушла.
А дома мама мне чуть не с порога:
«Что с тобой, Нютка?»
Я удивилась:
«А что?»
«Да глаза будто светятся, – она покачала головой, – може, что случилось? Так ты скажи».
Я червонцем-то и залилась по самые глаза, отнекиваюсь:
«Мам, да ничего такого, просто, видать, по морозцу разобрало».
Говорю, а внутри сердце трепыхается, что рыбешка в ладони, сама думаю: «Как так – светятся? С чего бы?»
Суровости на себя напустила да пошла заниматься домашними делами.
Потом, ввечеру уж, сижу бью сливки в масло, поглядываю, как Ясенька с тряпичкой, будто кукляшкой, играет, нарисовала ей углем личико и качает, как младенчика. Вспомнилась мне деревянная лялька, которая где-то на дедовом чердаке обретается. Он так ее и оставил там – думал, что не нравится мне. А в голове все одно: «Анджей, Анджей, Анджей, Анджей…»
Дни шли своим чередом, там и новый 1942 год справили, пожелали, чтоб война скорей закончилась, тогда все только одного хотели. Дед у нас на праздник был, а Анджей у него на чердаке один куковал. И мне жалко было. Я все маялась – делать ли ему подарок какой или нет? Все одно – скоро увидимся.
Тогда совсем рядом бои шли. Страшно было. Бывало, ночью крутишься в постели, и слышно, как пушки где-то близко так – бу-у-у, бу-у-у… Какой уж тут сон. Порой кажется, что вот-вот бомба в дом прилетит – и все, тут и конец нам всем наступит.
С Анджеем мы увиделись в первую неделю января, дед тогда снова отлучился.
Когда уходил, наказывал:
«Ты мне, это, Нютка, гляди! Чтоб добре все было!»
«Так а чего ж не добре?» – я его не поняла.
«А того! – он тогда ус пожевал, потоптался. – Я в этот раз дней на пять, а то и с неделю. Если что – не поминай лихом, Анюшка!»
«Дед, – я перепугалась, – ты чего? Все ж хорошо будет, да? Ты вернешься?»
«Так а то! – он улыбнулся в усы. – Куда ж я денусь! – сгреб теплыми ладонями, прижал к себе. – Война, Нютка, война-паскудница. Куды деваться!»
Поцеловал в макушку, махнул, и быстро-быстро потопал в лес.
Тревожно мне стало, нехорошо на душе.
Вечером с Анджеем сидели, кормила его тушеной репой с битой птицей, рассказывала про деда.
Он уже по-русски лучше понимал. Да и говорил помаленьку. Не зря ж я ему учебник оставила. Он от скуки-то его уже почти весь и прочел.
Вот и сидит он, слушает внимательно, понимать старается. А я тараторю, говорю, что боюсь за дед Мирона и что немцы эти проклятущие где-то рядом-рядом с домом, по ночам пушками бухают, а в доме мамка и девчонки.
Он подсел ко мне поближе, смотрит – глаза, будто темные вишни:
«Все станет хорошо, Анья, все станет очень хорошо, не нужно грустить».
Старается – выговаривает.
Положил мне руку на плечо. Я голову опустила, чувствую, как меня жар пробирает – поднимается по спине, скользит горячим ветром по лопаткам, разбегается тонкими веточками по плечам, к лицу.
Он подсаживается еще ближе, еще чуток… и как-то само случилось – обнимает меня, гладит по волосам:
«Все буде добре, добре… Анья».
Я тут и заревела – слезы сами текут, не могу остановиться.
Он все гладит, гладит, а я сижу, в его плечо уткнувшись. И так мне хорошо и тепло вдруг стало. Я уж и успокоилась, а что делать дальше – не знаю. Нельзя ж век так лбом в него уткнувшись сидеть.
Отстранилась. Анджей смотрит в мои глаза заплаканные: «Може?»
Я кивнула. Он стал гладить по щекам, слезы вытирать. А потом еще раз спросил: «Може?..»
Бабушка замолчала. А мне стало неловко, потому что я поняла, что она рассказывает про то, как ее впервые кто-то поцеловал.
Тишина стала большой и круглой, будто тот далекий-далекий вечер пришел и поселился в нашем доме. За окном посверкивал фонарями февраль, раскатываясь по городским улицам привычными шорохами.