– Да черт его знает, как лучше, – Денька развел руками, – но то, что ему будет очень больно – это точно.
Да, я это понимала.
– И ей, – едва слышным шепотом добавил он, – и мне.
За окном мелькали дома окраин – серые и неприветливые. Поезд недавно отошел от перрона и сейчас набирал скорость. В «двойке-единичке» я ехала второй раз – поезд был фирменный и очень хороший. Мне досталась верхняя купейная полка, на которую не терпелось забраться. Постель уже была постелена, и не нужно было вытаскивать тощий, скрученный улиткой матрас, самой его расправлять и застилать сыроватыми простынями, как в плацкарте.
Дед отвез меня на вокзал в своих старых чиненых-перечиненых «Жигулях». По дороге он говорил, что не стоит обижаться на Олесю, дескать, у нее просто сильно разболелась голова.
Я покивала и постаралась побыстрее перевести разговор. Хоть Денис и просил меня ничего не рассказывать, я все равно сомневалась.
Дед Вася дотащил тяжелый чемодан до купе, забросил наверх, и мы вышли на перрон.
В смурных вечерних сумерках и зыбких вокзальных огнях он казался осунувшимся и потерянным. Постаревшим, что ли.
– Дедуль, – я обняла его, – ты сам-то как? У тебя все хорошо?
– А, – он улыбнулся, отстраняясь, – живы будем, не помрем! Не боись, внучка, все будет хорошо!
– Конечно будет! – я снова обхватила его руками. – Ты главное не болей, береги себя, что тебе из Москвы-то привезти?
Он подмигнул мне:
– Эскимо!
Я рассмеялась:
– Дед! Так ведь не довезу же без морозилки-то!
– Да и ладно, – кивнул он, – вот ничего и не надо, – посмотрел на молоденькую подмерзающую проводницу, – скоро отправление?
Та посмотрела на часы:
– Через семь минут.
– Все, иди, – он погладил меня по плечу, – давай-давай.
Уже из теплого вагона я махала рукой, шевеля губами, хотя он не слышал:
– Я скоро приеду!
Поезд железно вздохнул, будто бы собираясь с силами перед дальней дорогой, и громыхнул колесами, подергиваясь всем составом, словно отряхивающийся пес. Длинно шипнул, выпустив пар, и стал медленно набирать скорость.
Дед Вася подождал, пока вагон тронется, и пошел по перрону обратно. Я еще раз помахала и задумалась – может быть, и он знает про протезиста Альберта?
Анна 1941
Мысли метались от прошлого к настоящему, словно в ускоренной киноленте – от начала к концу и обратно.
Мы снова сидели на кухне. И шкатулка стояла на том же месте. За эту неделю, что внучки не было, я успела сто раз передумать, продолжать ли рассказывать ей все как есть или свернуть эту историю к тезисному пересказу, минуя некоторые события. Я думала, что она уж и забыла, но нет, едва приехала, тут же затребовала продолжения истории.
Я любила нашу кухню, было в этом месте что-то такое… уютное, защищенное, как когда-то в старом дедовом доме.
И Ксюшка сидела напротив, глядя на меня внимательными любопытными глазами. Понимающими, теплыми… Золотая моя девочка.
– Ну, слушай, – кивнула я, – мама поправлялась быстро, дед оказался прав – ничего серьезного не было повреждено. И как жизнь наша немного вошла в колею, я снова стала ходить проведывать деда, носить ему молоко, яйца и хлеб. Своего хозяйства у него не было. Он нас исправно битым зверьем снабжал, а мы его всем, что из-под коровы да кур.
Время катилось к Рождеству. Не то чтобы мы тогда всерьез отмечали, дед скорее в лесных духов веровал, чем в Бога, но все равно оно считалось праздником.
Вот по Люське девять дней случилось, я к деду и пошла с корзинкой яиц да с бидоном молока.
А он мне с порога:
«Ох, как хорошо, что ты пришла, Анюшка, а я уж не знал, что и делать, как вовремя!»
«Что случилось, дед?» – я насторожилась.
«Да мне отлучиться надобно на пару дней. Партизаны просят подсобить им малехо. А дом сейчас один оставлять негоже, – он указал на чердак, – солдатик тот там теперь обретается. Так что придется тебе тут пару дней побыть. Я зайду к твоим, скажу, чтоб не волновались. Мамка-то как?»
Пока мама болела, дед еще раза два заходил, просто проведать, как и чего.
«Так хорошо, уже зажило все. А все мазь твоя чародейная».
«Брось, ниче там чародейного нет. Ну, ладно, ладно, мне пора, я уж и котомку собрал…»
«Дед… – я отступила на шаг, – а как же я буду… – и тоже указала на чердак, – ну… с этим-то?»
Дед вышел в сени, и я за ним:
«Брось, он добры поляк, худого не сотворит. Корми, но не подноси – пусть сам спускается, и работу по дому давай, не все ж ему на дармовых харчах сидеть. А если что не так – второе ружье в сенях, сама знаешь где. Но до этого не дойдет, не боись. Побег я, Нютка, денька два-три справляйся, Тихон с Сашко нагрянуть не должны».
Он нахлобучил кроличью шапку, всунул ноги в снегоступы и шустро ушагал в сторону леса.