Мы сидели и глядели в окно, на подоконнике стояли любимые бабулей фиалки в горшках, сбоку утюг и всякая мелочь. Иногда там же складировались мои тетради и учебники – я любила что-нибудь учить именно на кухне, а не у себя в комнате, где был мой стол, потому что тут можно было читать-писать, пить остывающий чай и смотреть в окно – на тополя и березы, на дождь или снег.
Сейчас на подоконнике стояла шкатулка с тайной. И от нее простой белый подоконник делался весомей и значительней.
Мне больше не хотелось говорить про институт.
Снаружи была сероватая влажная муть – голые мокрые ветки постукивали по стеклу, небо затянуто тучами. Я смотрела, как люди сновали по дорожке, идущей мимо нашего дома – туда-обратно. Зачем они идут? Куда?
Взгляд остановился на шкатулке:
– Ба, как насчет продолжения?
– Я думала, ты сегодня устала.
– Устала, конечно, – я не стала отнекиваться, – но продолжения очень хочется.
– На чем я остановилась? – бабушка подвинула мне корзинку с пряниками. – Бери.
– На том, как вы с дед Мироном дошли к вам домой.
– Да, точно…
1941 Анна
Выбежали нас встречать все – Варька-дурочка выскочила из сеней в одних подштанниках, автоматом размахивает… А я все ждала, что и Люська выйдет, все высматривала. Пока не вспомнила, что лежит она холодная, завернутая в одеяло в сенях.
Дед быстренько у Варьки-то автомат отобрал. Тут и Куля на радостях залаяла и всех в снегу изваляла.
А я гляжу и улыбаюсь до ушей – мама вышла, в дверях стоит. За бок держится, бледная, но стоит, на всех смотрит!
Яська маленькая разревелась, разнюнилась.
Дед подошел к маме:
«Как ты, Марыська?»
Та его обняла:
«Добро, бать, уж боялась не сдюжу, а сегодня и легче. Кажись, по кожице поскребло, навылет, так что ниче. Мы уж тоже запужались – Нюшка-то вчерась говорила вернется, и сегодня чуть засветло – так ждать стали, я думала Варьку посылать, да боязно было одну-то ее, а с Дашкой – так и мы б с Яськой одни остались. Люська-то… – мама приложила ладонь к глазам, – беда у нас, бать, беда…»
«Ну, тиш, тиш… тиш. Знаю, я все знаю, тиш, милая, – он погладил маму по плечу, – давай-ка пойдем в дом, я на рану твою гляну. Да и с остальным подсоблю. Вчерась Нютка уж поздно была, в обратку – могла и на волков наскочить, я от греха ее на ночевку оставил. А сегодня поутру мужики явились потолковать. Вскорости и сюда пожалуют. Я им обсказал все как есть, так что от них тож подмога какая будет, – дед оглядел девчонок, как цыплят, – так, мелюзга, все в дом спрытненько. Варька, Дашка, давайте-ка подсобите. Воды горячей, тряпок чистых, да потом затирки с салом наготовьте и бульбы сварите».
Он присел на корточки к маленькой Ясе. Она была его любимицей, имя дал ей именно дед – в честь своей матери-польки – Ясмины. Она смотрела на него голубыми заплаканными глазенками.
«Все буде добре, не плачь. Я тебе зайку в следующий раз принесу живого, хочешь?»
«Угу», – Яся-то сразу заулыбалась. У нас в семействе все были отходчивые.
«Ты же уже большая. Давай-ка иди, помоги сестрам. А то они без тебя не справятся».
Яся обвила его шею ручонками, потом чуть отстранилась, погладила по голове, потрогала бороду:
«Я люблю тебя, деда. Ты хороший».
Дед Мирон перемигнул глазами и крепко обнял малышку, потом поцеловал в лобик:
«Иди до сестер, слушайся их. Иди, иди».
Когда он вышел из маминой комнаты, обтирая руки чистыми тряпками, я смотрела в волнении:
«Что, дед, как?»
Он довольно улыбнулся:
«Так а что…»
И тут забрехала Куля. Я притихла, он взял ружье на изготовку, вышел в сени, а через минуту вернулся:
«Так это мужики. Вон Митяй и Сашко с ним».
«Так а мама-то, мама?»
Дед почесал в затылке, покумекал:
«Я бок мазью намазал, тряпками замотал, пусть полежит пару дней, работу по дому ей не давай, сами управляйтесь, пуля – навылет, заживет быстро, но все одно полежать придется».
«Ох, хорошо», – от сердца сразу отлегло.
«И ты это… помни, да помалкивай», – тихо сказал он, глядя, как мужики подходят к дому.
Снег хрусткий, шаги крепкие, уверенные.
Зашли они в дом – Сашко зырк-зырк по сторонам, улыбнулся, похлопал меня по плечу:
«Молодец, Нютка, хорош стрелок! Мы следы возни видели, так что, похоже, того фашиста, что ты ранила, волки порвали!»
Я отвела глаза.
Тихон с Сашко и дедом по-хозяйски охаживали дом, глядели разбитые, посеченные пулями окна, что-то мараковали. Потом вышли во двор, постояли – и за сарай. Вышли оттуда с одежкой убитого немца.
Я пока девчонкам маленьким помогала еду готовить, все гадала – уйдут дотемна али нет? А то ночевать оставлять придется да кормить. Хоть и помогли они нам сильно, а еды все одно было жалко. Эти-то могут и по темени уйти, дело привычное. Да все отворачивалась – Тихон, зараза такая, глаз с меня не сводил.
Потом могилу для Люсеньки нашей рыли долго – земля-то мерзлая, поди-кось поскреби ее. Потом дед с Митяем ладили для нее гроб.
И как со всем управились, так мужики, слава те господи, и засобирались.
Дед Мирон им, мол, оставайтесь, сейчас помянем девицу молодую, безвинно убиенную, да поедим.