Я чуть усмехнулась:
– Вы даже не представляете какая! Но любая сила рано или поздно заканчивается.
– Так и есть, – врач снова грустно кивнул.
Выйдя из его кабинета, я пошла по широкому коридору, где справа и слева в углублениях утопали безликие белые двери палат.
Бабуля моя, бабуля… перед глазами все стояли бездушные неумолимые цифры ее анализов.
Когда-то мне казалось, что она не может умереть. Совсем. Что моя бабушка – это эпоха, вечность, что жизненная сила, спрятанная в ней, – это сила самой земли, уравновешивающая полюса и не дающая миру сойти с ума.
Даже сейчас, лежа в больничной койке, она оставалась сильной. Несмотря на дряхлую немощность тела, все равно – сильной.
Я несу ей хорошие новости, зная, что она точно обрадуется. Мне нравится ее радовать. И, конечно, это новости не про анализы.
Останавливаюсь возле двери с номером четырнадцать. За ней она умрет. Не сегодня и пусть не завтра, но скоро. Неделя? Дней десять? От этой мысли дрожь невольно пробегает по телу.
«Прекрати! Прекрати сейчас же!» – поднимаю глаза к потолку и медленно дышу – раз, два, три… тихо приоткрываю дверь и неслышно вхожу в палату.
Негромкий, но такой назойливый звук – пик… и снова пик… Это пиликает бабушкина аппаратура, постоянно срываясь на аларм, и я отключаю звук.
– О! Ксюшка, – бабушка не спит, тыкая в кнопки на пульте от телика, – что за чертова машина, – говорит она с придыханием, – столько каналов, а смотреть нечего. Принеси мне книгу, а то, – она указывает на тумбочку, – я эту уже прикончила.
– Обязательно, – улыбаюсь я, беря в изножье кровати дежурную доску, на которой дневной врач записывал параметры. Они низкие. Чего, собственно, и следовало ожидать.
– Ну… ладно, ладно тебе, – она видит мою тревогу, – неч-чего пялиться в эти кракозябры врачебные.
Я посмеиваюсь:
– Я-то их как раз разбирать и умею.
– Знаю. Ты у меня хороший врач, дорогая.
Привычно киваю, она по-прежнему часто меня хвалит.
Помню, как она расплакалась на моем выпускном, который был уже здесь, в Варшаве. И потом, она всегда радовалась моим успехам, моей первой работе, моим первым научным статьям, преподаванию на кафедре… всему!
– Да-да, – достаю из сумочки сложенные вчетверо листки бумаги, но заговариваю о другом, – бабуль, я сейчас разговаривала с доктором Якубом…
– А, – она тут же отмахивается, – даже не начинай.
– Ну ба… – говорю я, как в детстве.
– Я думала, ты мальчишек с собой сегодня приведешь, – она меняет тему.
Я вспоминаю, что мы договаривались, что я возьму с собой сыновей, но не получилось, да и мне хотелось сегодня поговорить с ней один на один.
– Ты хитрая, – говорю, невольно улыбаясь. – Завтра. Обещаю, завтра приведу. Сегодня мне хотелось самой. Есть разговор.
– Да? – оживляется она.
– Только увильнуть не удастся, доктор Якуб предлагает вентилятор, и я думаю, что стоит…
– Не стоит, – перебивает она меня довольно резко, – я все равно умру, – она спокойно смотрит мне в глаза, – и я знаю, что скоро. Мне девяносто четыре года, дорогая.
У меня сжимается сердце, когда я это слышу:
– Бабуль… а я? А как же я останусь без тебя?
Она поглаживает мне руку:
– Рано или поздно ты все одно останешься без меня. И я хочу, чтобы ты запомнила меня такой, какая я сейчас, а не беспомощной старухой на вентиляторе. Все заканчивается, милая, все. Никто не будет с тобой навечно. Даже самые близкие – кто-то все одно умрет первым, как Вася мой уж почти двадцать лет назад.
– Да, – мне тяжело это слышать, но я знаю, что она права.
Образ деда всплывает в памяти – его бессменная улыбка, то, как он умел едва заметно подмигивать и всегда оставался оптимистом, что бы ни случилось. Он умер очень быстро – на улице случился сердечный приступ, никто толком ничего и не понял.
– Так что не нужно вентилятора, – говорить долго ей тяжело, не хватает воздуха, поэтому она замолкает, пытаясь отдышаться.
Я даю ей кислородную маску.
Она берет ее в свою руку, держит сама, потом отнимает от лица:
– Так какое у тебя ко мне дело?
– Да вот, – я вспоминаю про листки, которые все еще держу в руке, – я тут сделала официальный генетический тест.
– Что? – бабушка замирает с маской в руке, взгляд становится резкий, настороженный. – Что это значит? Какой тест?
– Не волнуйся, – я замечаю ее напряжение, – вот, смотри, – даю ей очки и листочки в руки, – сейчас можно сделать, определяется по слюне. И в нем тебе пишут, откуда ты родом, сколько в тебе каких кровей, кто возможные родственники.
– И что? – настороженность не уходит с ее лица.
– Вот, – я показываю на диаграммы, – во мне есть белорусы, поляки, непонятно откуда взявшиеся литовцы, вот линия ашкеназов, это, конечно, от Анджея, так что видишь, сколько намешано.