Дома бабушка раскладывала вещи, а увидев меня, улыбнулась:
– Вот, Ксюш, скажи мне, как может быть у человека столько барахла? Ужас ведь!
Я обняла ее:
– Бабуль, как же я рада тебе, как же рада!
– Все будет хорошо, дорогая, обязательно будет, я это точно знаю!
Заживало не быстро. Правда, каждый день ощущение нереальности все больше и больше пропадало, уступая место настоящему, и мне приходилось с ним сживаться.
Конечно, через какое-то время то тут, то там обнаруживались забытые Темой вещи, и каждый раз, натыкаясь то на спичечный коробок, то на закладку для книг, то на чертежи к школьным урокам у себя в столе, я чувствовала, что сердце болезненно сжималось.
«Ничего-ничего, пройдет, – уговаривала я себя, – обязательно пройдет, так не будет всегда».
В какие-то моменты я чувствовала странное облегчение – мне не нужно было думать, хорошо ему сейчас или плохо – как там его протез? Как он себя чувствует?
Интересно, сложилось у него с той русичкой?
Где-то через месяц с лишком мы встретились в магазине. Стояли в разных очередях в разные кассы. Увидев знакомую фигуру, я почувствовала, как мгновенно напряглись лопатки и жар побежал по спине. Он немного оброс, может быть, чуть похудел, а в остальном, кажется, совсем не изменился. Мы кивнули друг другу, не зная, как дальше быть – подойти поздороваться или что?
Темина очередь прошла быстрее, он сначала потоптался в ожидании меня, но потом глянул на часы, пожал плечами:
– Извини, я тороплюсь на урок. Надо бежать. У тебя все хорошо?
– Да-да, – быстро кивнула я, – беги, конечно.
– А, ну, пока, – он снова посмотрел на часы.
– Пока.
Вот и все. Может, и не нужно было ему ни на какой урок? Или нужно? Да и неважно.
Идя обратно домой, я думала – что же такое любовь? И как так можно любить-любить и… разлюбить. Наверное, можно. И можно ли думать, что не любишь, а потом понять, что…
В общем, странно это все.
Дома, выгрузив продукты на кухонный стол, я пошла к себе в комнату, которая за месяц претерпела ряд изменений. Вместе с дедом и бабушкой мы сделали перестановку и переклеили обои. Кровать переместилась к другой стене, стол встал в аккурат к окну, рядом примостилась новая тумбочка, которая уже успела обрасти книжками. И благодаря дед Васе полок на стене прибавилось. Розовые затертые завитки на стенах сменились бледно-серыми и салатовыми полосками, комната посвежела, обновилась, будто Тема тут и не жил никогда.
Апрель подбегал к концу, водя зеленые хороводы новой листвы, через неделю грянут майские праздники, и мы с дедом и бабушкой поедем на могилу к ее старой фронтовой подруге Оле, они – в первый раз за долгое время снова вместе, а я тоже в первый раз – знакомиться.
Я не заметила, как в раздумьях подошла к полкам с книгами и достала старую школьную папку, в которой когда-то хранились мои тетради и дневник. А сейчас… там все еще лежали письма Вацлава, которые он писал мне в прошлом году, пока я была в Москве. А казалось, что так давно! Два из них так и остались нераспечатанными. Я поняла, что вспомнила о папке впервые за последний месяц, взяла в руки, не решаясь открыть, да так и стояла, обнимая ее обеими руками, глядя в окно.
Эпилог
2018 Ксения
– Доктор Ковальски, доктор Ковальски! – окликала молоденькая медсестра.
Я обернулась:
– Да?
– Здравствуйте, – девушка улыбнулась, – с вами хочет поговорить доктор Домбровский.
– Хорошо.
Мы вместе подошли к приоткрытой двери ординаторской:
– Заходите.
С доктором Домбровским я разговаривала не в первый раз, еще когда только стало понятно, что бабушку нужно класть в больницу, мне на кафедре присоветовали этого врача – уже немолодой, опытный, при этом скрупулезный и дотошный – то, что надо.
Зайдя в ординаторскую, я встретилась с ним взглядом.
– Пани Ксения…
– Пан Якуб…
Он был совершенно лысым мужчиной средних лет с ярко-голубыми глазами. Мы с ним были не то чтобы на короткой ноге, но называли друг друга по имени. И сейчас я, к сожалению, знала, что он мне скажет.
– Что? Вентилятор?
Он кивнул:
– Больше ничего не остается, вот показатели газов крови, – и он протянул мне голубоватый бланк.
Я быстро пробежала глазами:
– Понятно.
Содержание кислорода в крови было отвратительно низким.
Дела плохи. Я знала, что бабушка на вентилятор не согласится. Наверное, я бы на ее месте тоже не согласилась.
С тех пор как мы ее положили в больницу, несмотря на антибиотики, лучше стало ненадолго.
«Я просто старая, Ксюш, – сказала она мне в прошлый раз, – просто старая. Пришло мое время, я знаю. Рано или поздно оно всегда приходит. Я и так тут надолго задержалась».
– Я поговорю с ней, – сказала я, отдавая пану Якубу бланки анализов.
– Поговорите, – грустно кивнул он, – насколько я понимаю, ваша бабушка сильная женщина, понятно, что человек пожилой, но можно побороться.