Не было никакого «званого рождественского ужина», который хотел устроить мой польский дядюшка. Следующим вечером, когда я пришла из института, увидела, что бабушка разговаривает по телефону по-немецки.
Или Анджей, или Вацлав. И, конечно, я не ошиблась.
Бабушка закрыла трубку рукой:
– Это Вацлав, будешь говорить?
– Что он хочет? – шепотом спросила я.
– С тобой попрощаться, он завтра улетает.
– Нет, – буркнула я, – скажи что я… в институте, что меня нет.
– Он уже понял, что ты есть.
Я закусила губу:
– Тогда скажи, что я не хочу с ним разговаривать. И заочно через тебя прощаюсь.
Через две минуты она положила трубку.
– Ну что? – я снова почувствовала горький комок в горле.
– Ничего, – бабушка пожала плечами. – Сказал, что желает тебе счастья.
– Ну да… – вздохнула я.
Господи, когда уже закончится эта зима! Минуты вдруг показались резиново-тягучими, липкими и приторными, как прошлогоднее варенье. Я от них устала. От этих минут. Они, как безжалостные снежинки, летели и летели с неба – и не было им конца и края. Они сыпались на голову, проходя через меня насквозь, делая мое время сутулее и короче.
Сегодня мне казалось, что я устала уставать.
– Что с тобой? – Темка повернулся на бок, поджимая под себя единственную ногу и приобнимая.
Он совсем перестал со мной стесняться своей безногости, и в глубине души я этому радовалась.
Бабушка ночевала сегодня у дед Васи с Денькой. А Тема – у меня.
– А… – я притворно зевнула, – в институте запара… сессия же.
– Ты как? укладываешься? – взволнованно спросил он. – Если что – ты меня гони к чертям, ага?
– Ага, – подхватила я.
Я была очень рада, что сегодня он пришел. И остался.
Ведь он мой лучший друг. Самый надежный и самый верный.
– Тем, ты меня любишь? – я затаила дыхание.
– Хм… – он поцеловал меня в макушку, – конечно, люблю, почему ты спрашиваешь?
Я придвинулась к нему еще ближе:
– Да, просто так, не бери в голову.
Я вспомнила, как смотрела на Вацлава, стоящего под летящим снегом на улице, и фонарь высвечивал холодный пух на его длинных ресницах, и мне стало стыдно. Усилием воли я затолкала это воспоминание в глубь памяти и уложила в сундук под грифом «строго запрещено».
Артем посмотрел на наручные часы, лежащие на столе:
– Ого! Пора спать, у меня завтра первый урок.
– Училка, – поддразнила я и немного отодвинулась, высвобождаясь из его объятий, зная, что через пять минут он уснет.
Новый 1983 год пришел солнечный и снежный. Простуженный, кашляющий декабрь вдруг продолжился новеньким солнечным январем, с голубым небом – высоким и морозным.
Я сдавала сессию, оголтело просиживая время за учебниками, – никогда еще моя тяга к знаниям не была такой пылкой. Мне хотелось занять время.
И почему-то мы начали ссориться с Артемом. Из-за всякой ерунды – то то было не то, то это не это.
– У меня подготовительные, – раздраженно говорил он, – ничего не могу с этим сделать. И нагрузка в школе. Что ты от меня хочешь?
Первый месяц подползал к концу, школьные каникулы закончились, и началась самая длинная третья четверть. Его первый восторг по поводу устройства на работу улетучился, сменяясь занудством среднестатистического учителя, не любящего ни детей, ни то, что он делает.
– Ничего не хочу, – обиженно буркнула я, отвернувшись к окну.
Мы сидели в моей комнате – я за столом, он на кровати, и говорили о том, как бы нам хоть какое-то время провести вместе. И я бросила фразу, что мол, похоже, ему не очень-то и хочется уделять мне время и внимание, раз мы так старательно это время выискиваем. На что Темка (и справедливо) обиделся.
Эта сумасшедшая усталость, в которой мы оба варились, истощала нас.
Он жил на два дома, то и дело оставаясь на ночевку у нас. Бабушка не возражала. И с одной стороны, это было здорово, а с другой… мы словно бы уже жили как семья, я утюжила ему рубашки и стрелки на брюках к учительским строгим костюмам, а потом он уходил к себе, оставляя меня одну. Скорей бы уж свадьба, в самом деле!
Артем встал с кровати, наскоро натянул рубашку, пристегнул протез и обтянул брючину:
– Ксюш… давай не будем ссориться, ну что мы в самом деле.
Почти не хромая, он подошел ко мне, пытаясь обнять. И я довольно резко обернулась, не давая ему это сделать:
– Тем, так теперь будет всегда?
– Что именно? – он отступил на шаг.
– Ну, вот это все, – я неопределенно повела рукой, – мы же с тобой даже не разговариваем толком, – ты приходишь, мы э-э-э… или ты дрыхнешь, пока я зубрю, или ешь и потом быстро убегаешь обратно.
– Мне пора идти, – он заправил рубашку в брюки, снова сделал шаг ко мне, – Ксюш, правда пора. Если я хочу в этом году перевестись на исторический в БГУ, мне много всего нужно досдать. А значит – заниматься. Не могу же я всю жизнь трудовиком корпеть.