Потом он повернул голову к окну, передернул плечами.
Тишина, будто спелая вишня, налилась болью. Его – за себя, моей – за него.
Артем посмотрел на меня:
– А ты как заболеть-то умудрилась?
Я начала издалека:
– В общем, у меня сестра родилась, я ездила в Москву, маме помогать, обратно позавчера, вот… Сначала на перроне долго ждали, потом в поезде было холодно, в общем…
Мы будто бы стали говорить чуть более расслабленно.
– Ясно, дело нехитрое. Я тут тебе яблок принес и ягод, – Артем указал на пакет, – ягоды в банке – съешь, вкусные, смородина, родня из деревни передала, там красная и черная.
– Люблю смородину, – отозвалась я.
– Я помню.
Тишина дробилась мелкими осколками наших фраз, мы старались ими что-то вспомнить, что-то вернуть, но получалось – не очень. А точнее, не получалось совсем. Будто между нами вот здесь, сейчас в палате встала колокольней нефтяная вышка, где из-за глупости другого ему отрезало ногу.
Артем огляделся по сторонам:
– Да… долго тебе еще тут торчать?
Я тоже огляделась – за окном уже почти стемнело, и включен был только мерзкий верхний свет:
– Врачи говорят, недели две.
– Скукота… – он подтянул к себе костыли, стоящие возле тумбочки, привычно оперся на них, поднимаясь, – ну ты… поправляйся.
Я опешила:
– Погоди…
Он остановился, но садиться обратно на табурет не стал.
Тишина между нами замерла, не решаясь сбыться теплом.
Артем стоял не шевелясь, глядя на меня.
– Т-ты куда так торопишься? – я приподнялась на коленях и протянула к нему руку, пытаясь коснуться.
Дотянулась, коснулась клетчатой рубашки между створок белого халата. Теплый, настоящий, живой.
Он посмотрел на мою ладонь, лежащую на своей груди.
– Ксюш… – и поверх положил свою загрубевшую руку.
Плечам стало горячо, я нелепо балансировала коленями на панцирной кроватной сетке, чувствуя, что вот-вот упаду.
И не удержалась, валясь на него и обхватывая за торс.
Артем пошатнулся, удерживаясь на одной ноге, упираясь костылями в пол:
– Ч-черт, – со смешком он отбросил костыли, придвинул табуретку и быстро сел, я немного оттолкнулась от него и отползла обратно на кровать.
Тишина округлилась и запрыгала по палате упругими мячиками смеха.
– Н-ну, вот тебе и романтика, – хохотнул он.
– И не говори, – подхватила я, чувствуя, как горлу больно смеяться.
Отсмеявшись, мы снова посмотрели друг на друга.
– Слушай, – с силой выдохнул он, – твои письма – это единственное, что меня там согревало. И, Ксюш, ты всегда знала… знаешь, как я к тебе… как я тебя…
Тишина между нами дрожала скрипичной струной, не тронутой смычком.
– Тем… – мне и так говорить было трудно, и слезы… встали в горле, перекрывая дыхание.
– Да что тут… – он провел дрожащей рукой по лбу. – Кто я теперь? Безногий бывший недостудент? – он посмотрел чуть искоса. – А ты совсем красавица стала, Ксюш.
– Ага, особенно сейчас.
– В общем, я попрощаться пришел, – он снова потянулся к костылям, – дома сидеть не могу, мать надо мной кудахчет, тошно – хоть вешайся. Меня дядька, мамин брат, к себе в деревню зовет, говорит, что пристроят куда-нибудь, может, колхозный склад сторожить или пастухом – им как раз нужен, а может, еще куда, хоть на какую-то работу. Я на все согласен, лишь бы дома не сидеть колченогим пнем. Вот посмотрел на тебя, и… ладно.
Тишина вокруг нас сгустилась чернотой безысходности.
Он наклонился, медленно подбирая костыли.
– Знаешь что, хватит! – рассердилась я.
– В смысле? – не понял он.
– В прямом! Хва-тит! – горло враз перестало болеть, и слова вылетали шрапнельной дробью. – И не надо ничего за меня решать. И ни в какую деревню ты не поедешь. Что тебе там делать, историку?
– Да какой я… – он закатил глаза.
– Слушай, мне все равно, – отмахнулась я, – хватит уже из себя делать немощного инвалида!
Артем рассерженно посмотрел на пустую штанину:
– Тебе не кажется, что я – это он и есть – немощный инвалид! Смотри! – он указал на валяющиеся костыли. – Или ты не заметила?!
– Это не заметить трудно, – хмыкнула я в ответ, – я не слепая! Тебе одного раза мало?
– Что? – не понял он.
– Один раз ты чуть не сломал уже свою жизнь, может, хватит? Может, пора исправлять? Я знаю, бабушка обещала похлопотать насчет протеза, только без толку все, если ты решил похоронить себя в какой-то дремучей деревне. Давай-давай, будешь там про тамплиеров коровам рассказывать, пастух!
Тишина откатилась в углы палаты, прячась от искр нашего гнева.
– Знаешь что… – прикрикнул Артем, и в его глазах мелькнули слезы, – да что ты знаешь вообще? Ни-че-го…