Оказывается, он вполне симпатичный мужик. Я и раньше замечала, но сегодня будто снова это увидела. Не расписной красавец – и нос картошкой, и скулы широковаты, но яркие, почти васильковые глаза, хорошие, ровные белые зубы, широкая обаятельная улыбка. Мне всегда нравились его руки – быстрые точные движения пальцев. Он все делал с какой-то удивительной уверенностью.
– Что? – он на мгновение обернулся, настораживаясь.
– Ничего, – я перестала его разглядывать и смутилась.
– Ань, – он снова повернулся, – ты… я не знаю, ты на меня так смотришь… – кажется, он даже злился, – я понять ничего не могу. Что случилось-то?
– Да ничего, Вась, ни-че-го, – я отвернулась к окну, – подумаешь, глянула на тебя раз, что такого?
– Хм…
Остаток пути мы ехали молча, я пялилась в окно на пробегающие мимо дома и методично обругивала себя, не очень понимая, за что именно.
Подъезжая к нашему дому, я попросила:
– Вась, можешь завернуть на соседнюю улицу, я хотела к Путягиным зайти.
– К кому? – переспросил он.
– Помнишь, я тебе рассказывала – Артем Путягин, ну, тот, Ксюшкин одноклассник, который сейчас с нефтяных вышек вернулся…
– Да-да, точно, – Вася включил поворотник.
– Скажу ему, что Ксюша в больнице, а то он ждал ее из Москвы, чтобы поговорить.
– А, понятно, – Василий остановил машину в чужом дворе, снова вышел, чтобы открыть мне дверцу. – Тогда я поеду, – он оглядывал двор, – и заеду за тобой в полшестого, договорились?
– Договорились, – тепло сказала я, – спасибо тебе.
– Да ну, брось, – он неловко топтался, не зная, то ли обнять меня, то ли что…
– Увидимся вечером, – я шагнула к подъезду Путягиных.
– Ага, – он вернулся в машину, приспустил водительское стекло и помахал мне рукой, – пока.
В голову лезли всякие мысли, меня терзало странное смятение. И я себя уговаривала, мол, ничего такого, ну просто же… что уж, нельзя на бывшего мужа посмотреть?
Но это было больше, чем «смотреть», и мне самой себе в этом признаваться не хотелось.
«Ладно, ерунда все», – я выбросила из головы любые мысли и нажала звонок.
1982 Ксюша
Голова уже не такая тяжелая – я открыла глаза. Теперь я все время чувствовала себя уставшей, и хотелось спать.
Нужно было сказать бабушке, чтобы она Верке позвонила – успею ли выздороветь до института? Врач сказала, чтобы я рассчитывала недели на две в больнице – не меньше.
Что-то у них странное с дед Васей происходит. Ведут себя как школьники, только что за ручки не держатся – или мне показалось? Бабушка хихикает невпопад, а дед и рад, кажется. Или нет?
Я смотрю на лампу под потолком – почему они во всех больницах такие? С отвратительным белым светом, от этого света все становится нежилым и холодным – и койка, и одеяло, и старая тумбочка. Хорошо, бабушка одежду принесла – накидываю одеяло на плечи поверх теплого свитера. Почему в августе такой дубак?
Палатная дверь приотворилась, и в ней появилась темноволосая голова медсестры Оли, она многозначительно кивнула:
– Тут к тебе визитер.
Из-за ее плеча выросла фигура, и сердце неожиданно замерло, а потом сделало длинный жаркий скачок.
– Темка, – я просто смотрю, как он в белом халате, ковыляя на костылях и одной ноге, подходит к кровати.
Возле него тут же оказывается медсестра и ставит рядом стул:
– Присаживайтесь.
Он ей кивнул, сел, аккуратно поставил костыли, оперев их о тумбочку. Медсестра закрыла дверь палаты, и мы остались одни.
– Привет.
– Привет.
От него сильно пахнет табаком, хотя раньше он не курил.
Мы молчим, не зная, о чем говорить.
Когда я была в Москве, бабушка звонила и рассказывала, что Тема приехал. И приехал без ноги, я знала, что мы увидимся, но не предполагала, что так.
Смотрю на него и… странное ощущение – будто бы он, и будто бы совсем другой человек. Загоревший, с отросшими почти до плеч волосами, глаза не печальные, а просто какие-то внимательные, жесткие. И кажется, подбородок стал четче очерчен. Руки… желтоватые пальцы на правой руке – похоже, он много курит, очень короткие ногти с заусенцами, совсем не «школьные» – грубые, рабочие.
– Ты… как? – наконец, спросила я.
Он легко пожал плечами, кивнув на обрубок:
– Вернулся вот.
– Понятно.
Тишина заполнила пустоту палаты, расползаясь холодной паутиной между стен, обвивая уродливые деревяшки костылей.
Я старалась не смотреть ниже сиденья табурета, куда спускалась только одна его нога в брючине и ботинке. Вторая брючина была аккуратно подвернута и заканчивалась выше места, где у всех бывает колено. Господи…
Тишина звенела зыбким эхом, отголосками нашего детства, смешными первыми поцелуями, когда мы сидели теплым маем на скамейке, дышали друг другом, и голова шла кругом – впереди был школьный аттестат, последний звонок и новая, взрослая жизнь.
Я мгновенно отвела взгляд, но он заметил, сжал челюсти – на лице стали подергиваться скулы.