Я решила прогуляться – хорошо, одета была тепло. По дворам ходить темно, да и боязно, поэтому я вышла на центральную улицу и пошагала по проспекту – мимо памятника Якубу Коласу, оставляя позади Комаровский рынок.
Мысли текли небыстрой рекой, спотыкаясь о события, будто лодка о пороги. Анджей… отголосок боли шевельнулся в груди… да и улегся. Сегодня, промозглым августовским утром, когда я отвезла внучку в больницу, все вдруг показалось нереальным. Было – не было? Может быть, он и правда погиб тогда, когда дед Мирон мне сказал? А сейчас мне это чудится? Я тряхнула головой – страшный холод сумасшествия прошелся по груди, подступая к сердцу – да нет, ерунда – было, все было. И Анджей был, и Варшава, просто после его признания будто все встало на свои места и ненужное отвалилось сухой коркой. Любовь… не было там любви. Его любви. Он выжить хотел. Хоть тогда, хоть сейчас. Все куда прозаичнее, чем можно себе представить. Ну да бог ему судья.
Я проходила поперечную улицу, за которой был дом Путягиных, и вспомнила о них.
Как и обещала, я поговорила с Еленой Гавриловной, а потом и с Артемом, когда вернулся – бледный и молчаливый. Ногу ему отняли выше колена. Я сказала матери, что могу оказать содействие в лечении – узнаю все, что можно сделать, может, протез или еще что-то, а взамен потребовала, чтобы она отстала от них – не дети уже, сами как-нибудь разберутся. Ну и не хамила. Я поговорила с Пашей Лыковым, когда-то он сам едва не потерял ноги и сейчас согласился сделать все возможное для этого паренька.
Сам Артем по большей части просто отмалчивался, только попросил узнать – согласится ли Ксюшка с ним увидеться.
Об этом мы разговаривали, когда она была еще в Москве.
Ну и приезд Вацлава отложился на неопределенное время – скорее всего до ее новогодних каникул. Настойчивый оказался – письма ей строчит, недавно уже шестое сложила в стопку. Что из этого выйдет? Хоть бы ничего. Он звонил ей дважды в Москву. О чем они говорили? Ксюшка рассказывает, что просто друзья. Надеюсь, так оно и есть, хотя, какое там… как могут дружить молодой симпатичный мужчина и красивая девушка?
Я снова посмотрела в сторону улицы Путягиных… Завтра зайду к ним, скажу, что внучка приехала и сразу угодила в больницу. Что там за ангина у нее такая? Врач сказал фолликулярная и что это серьезно. Хоть бы все обошлось, господи.
От быстрой ходьбы становилось жарко, я расстегнула пальто. В воздухе висел мокрый туман, размывая контуры домов, делая их призрачными, ненастоящими. Желтые акварельные мазки обозначались на еще летних зеленых кленах и тополях. Осень в этом году ранняя. А в тот год была ранняя весна.
Я тогда приносила ему подснежники и первые зеленые листья из леса – просто показать, мы их раскладывали на чердаке на полу, – и он ходил по ним, будто бы по настоящей земле. Ведь столько времени он не мог никуда выйти. У него даже нужник был наверху – ведро, закрытое крышкой, которое он выносил и мыл по команде дед Мирона, когда можно было. Партизаны могли нагрянуть и ночью – так что и это время было неспокойное.
Столько любви у меня тогда было к этому высокому темноволосому поляку с длинным еврейским носом. Он умел меня рассмешить. С ним я легла в постель и от него родила дочь. Если бы я знала тогда, если бы только знала…
Эх, Анджей… Я прощаю тебя. Прощаю… не для тебя – для себя, для той девочки, которая в далеком сорок втором таскала на чердак юные березовые веточки с цветущими сережками, чтобы ты мог потрогать весну руками.
Я развернулась и пошла к дому, враз почувствовав усталость.
А утром, едва проснувшись, позвонила на работу и взяла отгул – нужно было попасть в больницу к внучке, привезти ей вещи, которые впопыхах забыли вчера собрать, да просто проведать.
Сидя у телефона, я чиркала карандашом в блокноте бессмысленные закорючки.
– Алло? Добрый день, будьте добры, Смолича Василия Ивановича, да-да, конечно, – я звонила Васе на работу.
– Привет, – послышался его теплый голос, – вот так неожиданность. Что-то случилось?
– Ксюшка в больнице, – начала я без предисловий, – вернулась вчера из Москвы вся простывшая, и ночью резко стало хуже, пришлось «Скорую» вызывать. Врачи сказали – ангина, забрали в инфекционку.
– Так… так… – он размышлял, – гм… я могу приехать через час. Инфекционка – это которая на Кропоткина?
– Да, Вась…
– Ты дома? – перебил он.
– Да, взяла отгул на сегодня, – я все рисовала в блокноте закорючки, – послушай, тебе не обязательно сейчас срываться, да и, может, тебя не отпустят.
– Я же не крепостной! – он чуть усмехнулся. – Объясню Михалычу, не дурак же он совсем.
– Погоди, я могу сейчас сама съездить, а потом вечером…
– Брось, – тут же сказал он, – я на машине, и за тобой заеду, нечего тебе в автобусах трястись, такси ведь все равно не возьмешь. Да и ночь наверняка не спала, так что собирай для Ксюшки вещи, я скоро буду.
Он положил трубку.