Видимо, у меня все было на лице написано, потому что бабушка снова сделала ко мне шаг, легко приобняла и погладила по голове:
– Все будет хорошо, не волнуйся ты так, Алексею же сказали, что состояние средней тяжести, а значит, не тяжелое. После родов у всех состояние «средней тяжести» – это вообще ничего не значит. Он нам завтра перезвонит. Завтра с утра поедешь на вокзал и спокойно возьмешь билеты, слышишь. Нечего сейчас впопыхах и сгоряча.
Я чуть выдохнула:
– Ладно. Наверное, ты права, просто… не могу я сидеть сложа руки, когда…
– Когда что? – бабушка медленно направилась обратно в кухню. – Пойдем-пойдем. Давай все-таки ужин приготовим и поедим, потом чайку попьем.
Говорила она размеренно и спокойно, как-то уютно, по-домашнему. И буря внутри немного улеглась. Я подумала, что если бы было и правда что-то страшное, то отец бы не стал скрывать, а сказал бы прямо как есть. Поэтому может и правда – завтра с утра съездить, купить билет и вечерним укатить в Москву. Послезавтра утром буду уже у них. А там, глядишь, и маму с ребенком выпишут. Ре-бе-нок… девочка. Моя сестра. Кто бы мог подумать! Многие в моем возрасте уже детьми обзаводятся, а я вон – сестрицей! Все у меня не как у людей, то какие-то кровные дядья обнаруживаются, то сестры крошечные рождаются.
– Сейчас, – бабушка ушла к себе в комнату и вернулась с бутылкой, – клюквенная настойка, давай-ка выпьем по чуть-чуть за здоровье нового человечка и ее мамы.
Я улыбнулась:
– Да, новый человечек. Интересно, как она выглядит? На кого похожа?
– Мне тоже ужасно интересно, – бабушка достала маленькие рюмочки и разлила в них розоватую настойку, – маленькая торопыга – июньская, летняя. Ну, давай, пусть у этой девочки в жизни будет хороший светлый и длинный путь. И пусть ее мамочка поскорее поправляется.
– За них обеих! – мы чокнулись.
Я залпом выпила настойку – тепло прокатилось по горлу и улеглось уютным клубком в животе.
– Слушай, а папа не сказал, как назвали, – я достала из шкафчика сушки, – будешь?
– Угу, – кивнула бабушка, наливая еще по рюмочке, – что-то уже и есть расхотелось. А тебе? Сушки будут в самый раз. Может, поставишь чайник?
Я налила воды, чиркнула спичкой – чайник плоским дном встал на свое место. Маленькой мне всегда казалось, что если на плите стоит чайник, а под ним расползаются голубоватые лепестки, то все будет хорошо, значит, жизнь продолжается – и снова запахнет вкусной заваркой, лимоном, и мама с папой сядут пить чай. А мне можно будет забраться к папе на колени, отхлебывать свое теплое молоко и слушать, как они разговаривают. У папы на коленях всегда было хорошо – безопасно и правильно. Многие дети терпеть не могли теплое молоко. А я всегда любила. До сих пор люблю.
Скоро на папиных коленях будет сидеть другая девочка. И так же пить молоко. И слушать, как они разговаривают… мне вдруг стало грустно. Кажется, я совсем выросла.
Несмотря на то, что я уже училась в институте, только сейчас до меня дошло, что я совсем не ребенок. Больше не ребенок. Может быть, именно для этого понимания у меня должна была появиться маленькая сестра?
И приезд Темы, и Вацлав – вдруг стали неважными, хотелось одного – увидеть быстрее маму. И понять, что она поправится и все будет хорошо. Это странное «состояние средней тяжести» не давало мне покоя. Завтра с утра поеду за билетом.
Поезд медленно подкатывал к платформе, я искала глазами коренастую фигуру отца.
Вчера он позвонил ближе к вечеру и сказал, что маму завтра (а значит сегодня), если все будет хорошо, переведут из реанимации в обычную палату. А с малышкой все в порядке, ест за троих и растет на глазах, даже кувез не нужен.
– Пап! – я замахала ему рукой, стуча в закрытое окно.
– Девушка! – одернула меня пожилая полноватая проводница. – Ну что вы!
– Извините, – смутилась я.
Поезд наконец остановился, и сонные пассажиры, прихватив тюки и чемоданы, готовились к выходу.
Проводница оглядела всех, как цыплят, тяжко вздохнула, вышла первой, протерла ручки холодных перил и встала рядом.
Отец подошел к вагону, увидел меня, улыбнулся:
– Сейчас-сейчас, – он сначала подал руку женщине впереди меня, а уж потом подхватил мою сумку, – ого, тяжелая! Ты, никак, там камни везешь?
– Книги, – я улыбнулась и обвила его шею руками, – привет, пап, как же я соскучилась!
– Я тоже! – он чмокнул меня в щеку.
Я его оглядела – помятый, небритый, синяки под глазами. И, кажется, волос на голове стало меньше. Он выглядел явно уставшим. В брюках, на которых почти разошлись стрелки, но в свежей рубашке и летнем светло-сером пиджаке.
– Как мама? – тут же спросила я.
– Еще сегодня не был, – он пожал плечами, – рано. Пойдем вместе, в часы посещения?
– Конечно! – тут же отозвалась я.
Большая сумка перекочевала на его сильное плечо, и у меня осталась только маленькая.
– Если маму перевели, то в часы посещения – пустят.