К тому моменту, как бабушка пришла с работы, был разморожен и отмыт до блеска холодильник, разобран буфет и отдраена плита. Я набрала ведро воды, поставила его в центре кухни, достала швабру и услышала скрежет ключа в дверном замке.
– Бабуль! – я вышла к ней, вытирая мыльные руки о фартук.
– Убираешь? – сначала улыбнулась она, но, увидев мое лицо, спросила: – Что случилось?
И я не выдержала – голос задрожал:
– Т-темка… его мама гов-в-ворит, ч-что он б-без н-ноги, ч-что его ск-к-оро от-тправят…
Дальше говорить я не могла – просто давилась слезами, подошла и уткнулась в ее плечо.
– Ну тише, тише, миленькая, – бабушка ласково гладила меня по голове, давая выплакаться, – тише, все будет хорошо, будет хорошо…
Когда слезы, наконец, закончились – я все ей рассказала. И о том, что говорила Елена Гавриловна, и о том, как она со мной говорила.
– Не бери в голову, – бабушка подошла к телефону, – мама его злится от горя, а ты просто – козел отпущения. Ничего больше.
– Бабуль, что мне делать? – я стояла, прислонившись к стене.
Она оглядела меня в переднике с ног до головы и вздохнула:
– Ну в первую очередь снять фартук и пойти на кухню. Ты голодная?
– Гм… не знаю. Нет. Или да.
– Вот и отлично! – бабушка подошла ко мне, развязала ленты передника и легонько подтолкнула к двери. – Пойдем-пойдем. А намыла-то всего! – она говорила преувеличенно бодро. – Ай да Ксюшка, ай да молодец, только вот пол драить совсем не обязательно, у нас и так чисто, так что давай, выливай воду, и будем ужинать.
– Хм… – я растерянно стояла посередине кухни, – а у нас ничего не готово, и сумку с продуктами я у Путягиных забыла. А возвращаться…
– И правильно, – бабушка вместо меня схватилась за ведерную ручку, я тут же ее перехватила и понесла выливать, – ни за что не поверю, что у нас не из чего готовить ужин, сейчас что-нибудь сообразим.
Я почувствовала, как вихрь тревоги внутри успокаивается, как хаос усмиряется, подчиняясь теплу, приобретает нужные формы и укладывается на стеллажи и полочки, становясь понятным и не таким страшным.
Мы с ней стояли на кухне рядом – я чистила картошку. А бабушка мыла морковь и резала лук.
Простые действия и тепло рушат тьму. Почему мы так часто об этом забываем? Ведь это так легко – быть с кем-то рядом и делать что-то очень простое вместе – чистить картошку и резать лук.
– Бабуль… – я все-таки хотела спросить ее совет, – что делать, если он действительно вернется… ну, без ноги? – мне даже сказать это было сложно.
Она оторвалась от готовки и посмотрела на меня внимательно:
– А что ты хочешь делать?
– Я не знаю, – я стушевалась, – ведь мы переписывались, ты же знаешь. И может быть, мы… ну… снова станем парой. Его мама сказала, и, знаешь, я думаю, это правда – кому он без ноги-то… Господи, даже подумать страшно.
– После той войны расхватывали и колченогих, и безногих, и безруких, тогда хоть какой – любой годился, – проговорила она, – мужиков очень не хватало. Но сейчас, конечно, другая история. Ксюшка-Ксюшка, сердобольный ты мой человек. Артем хороший парень, хоть с ногами, хоть без, и любит тебя, это правда, но нельзя свою жизнь связывать с человеком из жалости, нельзя.
– Да почему… – я почти возмутилась, – сразу из жалости-то? Может, он мне нравится! Да, нравится! – я не могла понять, кому я больше доказываю – себе или бабушке, – мы, знаешь, как хорошо с ним последнее время в письмах общались? Никто не знает!
– Тише-тише, – улыбнулась она, – я не собираюсь с тобой спорить, любишь – будь с ним, выходи замуж, коли предложит, никого и ничего не слушай. Только себя.
Я посмотрела в окно – солнце уже не било прямыми лучами, а, свернувшись калачиком, мягко садилось за горизонт. Небесная бездна стала ближе и приветливее, сгущая над нами синеву. Время непреложно тикало дальше.
Тем-ка… внутри что-то согрелось. И я ощутила уютное, родное тепло по отношению к нему. Совсем не то, что было к нему, пока мы учились в школе, будто бы сильнее и глубже.
– Для начала давай дождемся хоть каких-то вестей, – бабушка выкладывала лук и морковь на сковородку, – ну что там у нас с картошкой?
Зазвенел телефон длинным междугородним звонком. Мама?
Бабушка сняла трубку:
– Алло? Да? Кто? Да-да, – и крикнула мне в кухню: – Ксюш – тебя.
– Меня? – удивилась я, подходя к аппарату и одними губами шепча: – Кто это?
И она мне так же шепотом:
– Вацлав.
– Кто?!
Я, чуть откашлявшись, взяла трубку:
– Алло?
– Привет, Ксенья, – услышала я чуть шероховатый баритон Вацлава, он говорил по-русски.
– Привет, – я растерялась, не зная, что сказать.
– Как твой дела? Как ты добрался? И твой бабушка?
Мне стало смешно от того, как он коверкает слова, и я заговорила по-немецки: