Он за волосы приволок меня в этот вонючий сарай во дворе, где хранили всякую утварь. Пока тащил и я сопротивлялась, ни одна душа не вмешалась. Ни одна змея, что жила со мной под одной крышей… Эти его родственницы… Враги…
Он засунул замок в петлю сарая. Я слышала, как лязгнул металл. Слышала, как он сказал кому-то по телефону:
- Выезжаю. Да, к сватам. Ждите с угощением и подарками.
Он уехал свататься к оперированной красотке, а меня запер в сарае, как нашкодившую кошку. Наказание. Воспитание. Чтобы знала свое место и не смела перечить мужчине.
А теперь я слышала, как плещется жидкость у стен.
- Шалава! На сайте знакомств ее фотку нашли! - голос Патимат был полон ледяного, садистского торжества. - Пусть горит, блудница! Чтобы род наш очистить! Чтобы намус восстановить!
Что они врут? Какой сайт знакомств?! Я хотела закричать, что это ложь. Что я никогда. Никаких сайтов. У меня даже телефона нет, который мне дали - только звонить, и тот прослушивается. Но горло перехватило спазмом. Конечно, ложь. Подстава.
Треск. Сначала тихий, потом нарастающий, как дыхание огромного зверя. Пламя загудело, и в щели хлынул едкий, черный дым. Он заполнил легкие, выжигая их изнутри, разъедая глаза. Я закашлялась, упала на колени. Стало жарко, невыносимо жарко. Юбка вспыхнула в одно мгновение, и дикая, нечеловеческая боль полоснула по ногам, поднимаясь выше, пожирая кожу, мышцы, саму жизнь.
Я заорала. Заорала так, как не кричала никогда - даже три года назад, когда Муса насиловал. Но мой крик утонул в треске огня и в завываниях женщин снаружи. Они пели. Они реально пели что-то гортанное, радостное. Обрядовое.
«Вот так и заканчивается жизнь, - пронеслось в голове, когда легкие взорвались огнем. - В сарае, по приказу старух, за то, чего я не делала. А он в это время пьет чай у сватов, любуется на свою новую, оперированную, с формами. Думает, какая она родит ему детей, пока я тут...»
Обида ударила сильнее огня. Предательство. Он украл меня, сломал, изнасиловал, сделал рабыней - и теперь даже не защитил. Променял на другую. На ту, что сможет раздвинуть ноги и разродиться пацаном.
- Прости, Бог, - прошептала я в дым. - Я так хотела быть счастливой. Не с ним… Его любовь меня сожгла…
Воздуха не осталось. Только гарь и огонь, пожирающий моб красоту, которой тут так завидовали. Я уже не кричала, я хрипела, ловя ртом раскаленную смерть. Сознание угасало. Я проваливалась в черную, мягкую пустоту, и там было даже хорошо - не больно, не страшно, не обидно.
Когда доски позади меня с оглушительным треском разлетелись в щепки, я решила, что это крыша рухнула. Что сейчас меня накроет горящим деревом, и все закончится быстро.
Но вместо этого кто-то ворвался в ад.
Мощные руки схватили меня, рванули из пламени с такой силой, что хрустнули суставы. Я почувствовала, как нас окутывает жар, как трещит одежда моего спасителя, как пахнет горелым мясом - но не понимала, мое это или его… Муса? Неужели палач пришел спасать?!
Спаситель вынес меня, прижимая к груди, и мы рухнули на холодную, пахнущую прелой травой и навозом землю.
Я открыла залитые слезами и копотью глаза. Надо мной склонилось лицо. Суровое, обожженное, с глазами, которые всегда пугали меня до дрожи в коленях.
Шахбан. Старший брат Мусы.
Тот, кто всегда отводил глаза, стоило мне появиться. Кто всегда молчал за столом. Кто одним взглядом заставлял замолкать любую ссору. Я боялась его сильнее, чем Мусу. В Мусе была злоба, была страсть, была похоть. В Шахбане была непоколебимость. Тяжелая, древняя, как эти горы. Казалось, он видит тебя насквозь и приговаривает молча.
Его руки, которыми он меня вытащил, были страшны - почерневшая, лопнувшая кожа висела лохмотьями, обнажая красное, мокрое мясо. Но он, кажется, не замечал боли. Он смотрел на меня. Взгляд был все таким же тяжелым, пугающим, но сейчас в нем не было презрения… В нем была ярость. И что-то еще... похожее на древний, темный долг. Или проклятие.
- Жива, - выдохнул он хрипло. В голосе этом было столько силы, что земля, кажется, дрогнула. - Лежи тихо.
А позади, за его спиной, полыхал сарай, и в свете пожара я увидела застывшие фигуры моих палачей. Патимат стояла с раскрытым ртом, выронив пустую канистру. Другие женщины жались к забору. Они молчали. Перед ним они всегда молчали.
Шахбан поднялся надо мной, заслоняя от огня, от них, от всего мира. Его обожженные руки сжимались в кулаки, и я вдруг поняла, что сейчас кого-то убьют.
Но я уже не видела. Глаза закрылись сами. В ушах стоял звон, и сквозь него пробивался только один звук - его хриплое дыхание и голос Патимат, вдруг ставший испуганным, визгливым:
- Шахбан, ты что... это по адату... совет старейшин...
Глава 2
Сознание возвращалось кусками. Сначала - запах. Дым, приправленный чем-то лекарственным, едким. Потом - боль. Тягучая, ноющая, она пульсировала в ногах и ладонях, напоминая, что я жива. Только зачем?
Я открыла глаза.