— След беса, Анна, это не след лошади, — насмешливо протянул он. — Его не видно на росе и не почувствовать ноздрями. Но я чувствую все же. Это стоить, конечно же усилий, и, разумеется, потребует компенсации…
Я мысленно пожалела о вопросе, но боялась озвучить тайну о своем страхе, что когда-то, как в случае с ним в первый раз, просто не почувствую опасность заранее, и пообещала ему ещё один бифштекс.
Наконец, экипаж остановился у добротного дома, окруженного кованой оградой. Адрес соответствовал. Дом выглядел респектабельно, даже роскошно. Я вышла из кареты, осматриваясь. Во дворе цвели поздние осенние астры, а на окнах виднелись кружевные занавески, сквозь которые пробивался свет уютного внутреннего убранства. Нас встретила пожилая служанка в накрахмаленном чепце. Я представилась:
— Анна Добро… Доброходова, из Общества защиты брошенных детей.
— Проходите, барышня, — служанка провела нас в гостиную. Гостиная поразила меня. Это был не дом сумасшедшей старухи, одержимой демонами.
Это была обитель образцовой русской интеллигенции прошлого века. Тяжелые портьеры, натертый до блеска паркет, фортепиано в углу, на стенах — в золоченых рамах фотокарточки: румяные карапузы с бантиками, юные барышни с мечтательно приподнятыми бровями, бравые офицеры с Георгиевскими крестами.
Целая галерея счастливой семьи, казалось бы. И посреди всего этого великолепия, в глубоком кресле с высокой спинкой, сидела она. Вдова генерала. Аккуратная седая причёска, тонкие пальцы с обручальным кольцом, лежащие на книге в кожаном переплете. Она была одета в строгое, но изящное платье из темного бархата, а на ее груди лежала камея.
— Не откажетесь ли вы от чаю, милая барышня? — она улыбнулась. Её улыбка была ледяной, но совершенной. — Дорога, должно быть, утомила вас.
Я согласилась, чувствуя, как вдруг накатывает странная усталость. Служанка принесла чай в тончайшей фарфоровой чашке. От чая исходил тонкий, непривычный аромат. Я сделала глоток, затем ещё один. Тепло растеклось по телу, и я почувствовала, как мышцы расслабляются.
— Я слушаю вас, сударыня, — видимо, дав мне время, чтобы согреться напитком, начала она, а её голос был не по-старчески тверд, без малейшей дрожи. — Какое дело могло привести Общество защиты детей в мой скромный дом?
Я начала свою заготовленную речь про беспризорных сирот, про то, как важно им обрести семью, про то, какие благородные люди посвящают себя этому делу. Вдова генерала слушала меня внимательно, не перебивая, только едва заметно кивая головой. Но я не видела в её глазах ни капли сочувствия, ни тени эмпатии.
Она была словно статуя – красивая, безупречная, но равнодушная. Её взгляд скользил по мне, оценивая, словно я была предметом антиквариата, а не человеком.
— Ваша речь весьма трогательна, сударыня, — наконец произнесла она. — Но, боюсь, я ничем не могу помочь вашему Обществу. Да и слышу о нем впервые. Мои собственные дети и внуки вполне благополучны, и я не вижу причин тревожиться о чужих.
Я почувствовала, как между словами Луки в моей голове промелькнуло: «Анна, она лжёт. В этом доме что-то не так». Но я не успела отреагировать.
Голова начинала кружиться, как после долгой поездке на карусели. Образы в гостиной расплылись. Фотографии на стенах, казалось, зашевелились, ухмыляющиеся лица детей выглядели вдруг зловеще.
«Чай...» — последняя мысль успела промелькнуть в голове, прежде чем реальность посыпалась на кусочки. Я почувствовала, как тяжёлая, как чужая, рука тянется к моей руке, а потом — темнота. И в этой темноте я слышала только настойчивый, отчаянный голос Луки, который кричал, пробиваясь сквозь пелену надвигающейся беспамятства:
— Анна! Не смей! Не смей сдаваться! Ты не слаба! Слушай меня и не теряйся в темноте. Последнее, что я помнила, это слова Луки и ощущение падения, долгого, бездонного падения в бездну, где не было ни света, ни звуков.
Я пришла в себя от глухого, ноющего ощущения в запястьях и лодыжках. Открыв глаза, я увидела абсолютную темноту. Пахло деревом, пылью и чем-то затхлым. Сырость, холод. Я попыталась пошевелиться, но грубые веревки больно впились в кожу.
И только полностью придя в сознание, услышала над собой мелодичное, но жуткое насвистывание, словно кто-то играл на флейте мелодию, от которой по коже бежал мороз.
— Лука? — мой голос прозвучал едва слышно, осипшим шепотом. — Заткнись! — рявкнула я. Свист оборвался. Тишина была еще более зловещей. — Где мы? Что произошло? — я попыталась напрячь память, но воспоминания возвращались обрывками: вдова генерала, чай, Лука, его слова...
— Бабка. Одурманила тебя своим чаем. — Голос Луки был непривычно серьёзен, в нем не было ни капли привычного ехидства. — Ты отключилась. Затем она... связала тебя и запихнула сюда.
— Сюда? Куда это?
— Шкаф. Большой, деревянный шкаф. — В его голосе зазвучала нотка омерзения. — И, судя по запахам, мы здесь не первые. Очень много энергии страха. Она словно въелась в эти доски.