Одни просили впустить родных. Другие требовали открыть, потому что там остались дети, старики, скот, хлебные корзины, всё нажитое. Кто-то бил кулаками в створки, кто-то пытался просунуть пальцы в щель. Дерево гудело и потрескивало от ударов, но держалось. Внизу, под порогом, тёмная вода уже нашла маленькую трещину и тонкой ниткой втягивалась внутрь.
Сехем увидел это первым.
— Глину сюда, — сказал он. — Быстрее!
Никто не двинулся. Люди смотрели на ворота и на воду, как смотрят бегущего прямо на них хищника - всё понимают, но не могут сдвинуться с места.
— Глину! — рявкнул Сехем так, что даже плачущие замолчали.
Менна опустил Тию на землю, сунул её руку в ладонь Неферет и бросился к стене, где стояли корзины с сырой глиной для ремонта храмовой штукатурки. За ним побежали двое молодых жреческих служек. Один споткнулся, рассыпал половину, начал собирать её обратно дрожащими пальцами.
— Брось, — сказал Менна. — Целую неси.
Парень посмотрел на него пустыми глазами. Менна выхватил корзину у него из рук и понёс сам.
У ворот вода стала плотнее. Она не текла, как обычная вода. Она пробовала порог. Поднималась, втягивалась, снова выступала, словно искала не щель в дереве, а слабое место в тех, кто стоял по эту сторону.
Менна ударил глиной по трещине. Размазал ладонью. Глина тут же почернела, будто в неё смешали сажу.
— Ещё, — сказал он.
Неферет стояла в трёх шагах от него, прижимая Тию к себе. Девочка не плакала. После того, что было у реки, это пугало больше слёз. Она смотрела на ворота, а рука со знаком висела вдоль тела, чужая и неподвижная.
Сехем заметил взгляд Менны.
— Не дай ей смотреть на воду.
— Это не вода, — тихо сказала Тия.
Неферет сжала её плечи.
— Молчи.
— Но это не вода, мама.
Сехем повернулся к девочке. На его лице не было ни мягкости, ни жреческого величия. Только усталость и страх, плохо спрятанный под привычкой отдавать приказы.
— А что это? — спросил он.
Тия долго не отвечала. Потом подняла глаза.
— Рот.
Никто рядом не произнёс ни слова.
Ворота снова содрогнулись. За ними кто-то ударил по дереву с такой силой, что с верхней балки посыпалась пыль. Люди в храмовом дворе отшатнулись. Женщина с младенцем на руках упала на колени и начала бормотать молитву Хапи, но Сехем резко повернулся к ней.
— Не взывай к нему.
— Я молюсь, господин.
— Не ему. Не сейчас.
— Но вода
— Это не он, не Хапи. Слушай, что я говорю.
Женщина замерла с открытым ртом. Младенец у неё на руках вдруг перестал плакать и жадно присосался к её плечу, прямо через ткань. Она вскрикнула, отдёрнула его, и на коже остался тёмный круг, как от маленького рта без губ.
Люди увидели. Толпа качнулась назад.
— Во внутренний двор, — приказал Сехем. — Всех от ворот. Женщин с детьми к стене. Стариков в тень. Писцы — ко мне. Стража держит проходы. Кто откроет ворота без приказа, умрёт раньше остальных.
— Раньше кого? — крикнул кто-то из толпы.
Сехем посмотрел туда.
— Раньше тех, кто послушает этот голод за воротами.
Это прозвучало не как угроза. Как расчёт. Менна вытер ладони о набедренную повязку. Глина не оттиралась. Под ногтями чернела грязь, и ему казалось, что она двигается.
Неферет подошла к нему.
— Жрец смотрит на Тию.
— Я видел.
— Почему?
Менна не ответил. Он сам хотел знать. Хотел подойти к Сехему, вцепиться в его белую, покрытую пеплом одежду и вытрясти из него все слова, которые старик прятал за приказами. Но рядом стояла Тия, маленькая, бледная, с распухшей от его удара щекой. Менна посмотрел на этот след и почувствовал тошноту.
Он ударил собственного ребёнка.
Не монстра из воды. Её.
— Тия, — сказал он.
Дочь не посмотрела.
— Тия, я
— Потом, — оборвала Неферет.
В её голосе не было ни прощения, ни обвинения. Только жёсткая необходимость. Потом — если будет потом. Сехем подошёл к ним сам. Двое стражников шли за ним, но держались на расстоянии. Видно было, что им не нравится подходить к девочке.
Неферет заметила это.
— Если кто-то тронет её, — сказала она, — я вскрою тому горло.