Неферет шагнула к нему почти вплотную.
— При ком? При мне или при дочери, которую ты уже мысленно положил на жертвенный стол?
Он хотел ответить сразу, резко. Сказать, что она несправедлива, что он ради них пошёл к воде, что он всё делает ради Тии. Но увидел её лицо — не злое, а измученное. И понял: она боится не только этой твари снаружи. Она боится, что муж начнёт говорить языком тех, кто приносит людей в жертву и называет это необходимостью.
— Я не отдам её, — сказал Менна.
— Все так говорят перед тем, как начинают торговаться.
Тия всхлипнула.
Неферет тут же опустилась к ней, обняла.
— Тише. Это не про тебя.
— Про меня, — сказала Тия. — Я же дверь.
— Нет.
— Сехем сказал.
— Сехем старый дурак.
Сехем, к удивлению Менны, не обиделся.
— Сегодня это почти правда.
Тия вдруг улыбнулась. Маленькая улыбка появилась и исчезла. От неё стало больно. Потом за стеной что-то зашуршало. Все замолчали.
Шорох шёл не из коридора. Изнутри стены. Будто кто-то проводил ногтями по высохшей глине с другой стороны, хотя другой стороны там не было: за стеной находилось закрытое хранилище, забитое старыми тканями и сломанными идолами.
Сехем приложил палец к губам. Шорох повторился. Ниже. Потом ещё ниже. У самого пола из стенной трещины высыпалась тонкая струйка зерна.
Менна узнал храмовую пшеницу: мелкая, жёлтая, твёрдая. Зёрна катились по полу, ударялись о циновку, о босую ногу Тии, о край кувшина. Их становилось всё больше.
— Не трогать, — сказал Сехем.
Неферет уже потянулась убрать зерно от дочери.
— Почему?
— Потому что оно само пришло.
Зерно сыпалось и сыпалось. Скоро у стены выросла маленькая кучка. Потом в ней что-то шевельнулось. Одно зерно раскрылось. Из него высунулся тонкий белый червяк с человеческим глазом.
Тия зажала рот.
Неферет вскочила, схватила кувшин и с размаху ударила по куче. Кувшин разбился. Осколки разлетелись, червяк лопнул с влажным щелчком. Из зерна поднялся запах свежего хлеба.
Настоящего. Тёплого.
Такого, какой пекла Неферет по утрам.
У Менны свело желудок. Не от мерзости — от желания. Он весь день почти ничего не ел, но это было другое. Запах хлеба вошёл в него как приказ. Руки сами дрогнули. Он увидел, как Неферет тоже замерла, как Тия раскрыла глаза.
— Выйдите, — сказал Сехем.
Никто не двинулся.
Запах усиливался. В маленькой комнате стало тесно от воспоминаний: утро, мука на руках Неферет, Тия тянет горячую лепёшку раньше времени, Менна смеётся, потому что дочь обожгла пальцы и всё равно не выпускает хлеб. Дом. Их дом. До воды. До знака. До всего.
С треснутого пола поднялась лепёшка. Она была круглая, румяная, живая от жара. Лежала прямо на камне среди разбитого кувшина и мёртвого червяка.
Тия прошептала:
— Я хочу.
Неферет шагнула вперёд. Менна схватил её за руку.
— Нет.
— Она голодная.
— Нет.
— Это хлеб.
Он держал её крепко, почти больно.
— У нас дома хлеб не ползёт из стены.
Неферет будто проснулась. Лицо её исказилось. Она вырвала руку, но не пошла к лепёшке. Прижала Тию к себе, закрывая ей глаза.
Сехем взял дощечку с порога и поставил её между лепёшкой и девочкой.
— Не проси, — сказал он.
Лепёшка треснула. Изнутри донёсся детский плач. Не Тии. Другого ребёнка. Слабого, голодного.
Неферет закрыла уши дочери.
— Не проси, — повторил Сехем уже громче.
Плач стал визгом. Лепёшка почернела, осыпалась пеплом. На полу осталось несколько мокрых зёрен. Они быстро втянулись в трещину.
Менна понял, что дрожит. Не потому, что видел чудо. Чудес за эту ночь уже было слишком много. Его испугало другое: на миг он сам хотел взять хлеб. Знал, что нельзя, и всё равно хотел. Хотел накормить дочь, прекратить её голод, вернуть хоть один простой закон мира: ребёнок просит есть — отец даёт еду.
Голод бил именно туда, где человек был человеком.
Сехем поднял дощечку. На дереве появились тёмные следы, будто его лизнули огнём.