Сначала Менна решил, что это толпа у ворот. Потом звук стал глубже. Он шёл снизу, из-под камня. Двор дрогнул. В чаше с прозрачной водой появилась рябь. Затем вода стала темнеть от краёв к середине.
Жрецы у стены зашевелились. Тот, что ел папирус, вдруг заплакал и начал запихивать в рот сразу несколько полос.
Сехем схватил чашу и перевернул. Вода выплеснулась на каменные плиты, зашипела и тут же испарилась, оставив чёрный круг. В круге на миг проступило изображение: город сверху, как на чертеже. Улицы были жилами. Амбары — желудками. Колодцы — глотками. Ворота — зубами. И весь город медленно сжимался, будто сам пытался проглотить тех, кто в нём прятался.
Город начинал есть сам себя.
Сам порядок города поворачивался внутрь. Дороги вели не наружу, а к толпе. Очереди к воде становились драками. Амбары собирали вокруг себя голодных, как рана собирает мух. Храмовые стены защищали и одновременно удерживали людей внутри, ближе друг к другу, ближе к общему рту.
Сехем сказал:
— Вечером закроем внутренние ворота. Всех, у кого знаки, приведут сюда.
Неферет шагнула к нему.
— Нет.
— Женщина
— Я сказала: нет.
Сехем не ответил ей. Он смотрел на Менну.
— Если оставить отмеченных среди остальных, город не доживёт до утра.
— Что ты собираешься с ними делать?
— Удерживать.
— Как?
— Пока не знаю.
Неферет тихо засмеялась. Смех был короткий, злой, почти безумный.
— Он не знает, Менна. Слышишь? Старший жрец солнечного города не знает, что делать, но уже хочет собрать детей в одном месте.
Сехем побледнел.
— Не только детей.
— Ах, значит, так легче.
Менна молчал. Он смотрел на чёрный круг на плитах. Из него поднимался слабый запах сгоревшего хлеба.
Он хотел взять Неферет и Тию и уйти. Из храма, из города, от Сехема, от жрецов, от мёртвого гонца, от всех этих слов про удержание, имена, меры. Но куда? Дороги уже вели сюда. Река шла за ними. Голод был не в одном месте. Он расползался по связям: вода, пища, дети, скорбь, страх, порядок. Если бежать, они унесут с собой Тию. А в Тии уже стоял кто-то за дверью.
Менна сел прямо на камень. Ноги больше не держали. Перед глазами поплыли белые пятна. Он понял, что не ел с прошлого дня, и эта мысль показалась ему мерзкой. Есть теперь было почти непристойно.
Тия осторожно коснулась его лица.
— Папа?
Он взял её руку. Знак у запястья стал чётче. Маленькая точка внутри пасти будто чуть увеличилась.
— Я здесь, — сказал Менна.
— Ты злишься?
— Нет.
— А почему у тебя лицо страшное?
Он хотел улыбнуться, но не смог.
— Потому что я думаю.
— О чём?
— О двери, — сказал он.
Тия опустила глаза.
Если голод ищет дверь, значит, дверь можно поставить не там, где он хочет. Если он тянется к детям, значит, нужно найти того, кто встанет между. Если он ест меру, значит, ему нужна такая мера, которую он будет грызть вечно и не прогрызёт.
Он не знал, что однажды эта мысль станет не мыслью, а кандалами. Что дверь можно поставить в камне, в дереве, в стене, но самую прочную — в живом человеке. Не знал, что с этого вечера его жизнь начнёт медленно сужаться до одного слова: удержать. Тогда он был только отцом, сидящим на горячем камне храмового двора. И в городе вокруг него люди всё ещё ели, пили, молились, дрались, прятали детей, открывали амбары, запирали двери, ломали двери, грызли стены, царапали имена на глине, стирали имена ногтями, и никто уже не насыщался.
К вечеру Сехем приказал закрыть внутренние ворота.
А снаружи, за стенами Иуну, Нил продолжал подниматься.
Внутренние ворота храма закрывали долго.
Они были выше человеческого роста, из тяжёлого кедра, потемневшего от масла, ладоней и времени. Обычно их не запирали до конца даже ночью: у богов не бывает выходных, а у людей — удобного часа для просьб. Но теперь четверо стражников тянули створки с таким напряжением, будто закрывали не проход во двор, а пытались раздвинуть пасть зверя, который уже сомкнул свои челюсти на жертве намертво. Снаружи кричали.