В два пятнадцать он был у двери машинного зала. Сам не понял, как дошёл. Второй обход должен был начаться в час, но он пропустил половину маршрута. Просто очнулся внизу, в коридоре, перед железной дверью с чёрными пломбами.
Пломбы были целы. Из-под двери тянуло теплом. Не промышленным. Живым теплом, влажным, как дыхание изо рта. И запах. Жжёный сахар. Виктор на секунду перестал видеть ничего, кроме старых образов, всплывших в памяти.
Мать варила леденцы на старой кухне. Сахар плавился в алюминиевой ложке, пузырился, темнел, и мать капала его на блюдце, вставляя спички вместо палочек. Виктору семь лет. За окном февраль. Отец ещё жив. Мать смеётся и говорит: «Не трогай сразу, обожжёшься».
Виктор пришел в себя.
Перед ним была дверь машинного зала.
— Витя, — сказала мать изнутри.
Голос был настоящий. Настоящий до такой степени, что у Виктора подкосились ноги.
— Мам?.. — выдохнул он раньше, чем успел вспомнить правило.
В луче фонаря на сургучной пломбе зазмеилась тонкая трещина. Виктор увидел её и отступил.
— Нет. Не может такого быть...
— Витя, мне холодно. Ты ведь хороший мальчик. Открой.
— Ты умерла.
— Все умерли, — сказала мать. — Это не повод не помогать.
Он рассмеялся. Нервно, сипло.
— Ты не она. Моя мать мертва. Ты не можешь быть ей.
— Конечно, нет. Я то, что осталось полезным. Разве не этого ты искал?
Слова ударили сильнее, чем крик. Запах жжёного сахара стал уже почти вкусом. Виктору показалось, что во рту появилась сладость, а потом — привкус крови.
— Уходи, — сказал он.
— Уходи? Это ты пришёл сюда за деньгами. Деньги — это тоже просьба. Ты уже начал просить.
— Я сторож, обычный работник. Меня наняли охранять заброшенную станцию. Я ничего ни у кого не просил!
— Нет, это не так. Ты покупаешь крупицы времени для своей дочери.
Виктор ударил кулаком по двери.
— Заткнись!
В коридоре погас свет. На секунду в полной темноте он услышал за дверью движение. Там было нечто огромное, тяжёлое, с трудом и грохотом шевеля конечностями, или чем-то подобным. Потом лампы вспыхнули снова. Дверь была закрыта, как и до этого. Пломбы целы и невредимы. Виктор побежал к атриуму.
У стойки с журналом его вырвало желчью. Он вытер рот рукавом, открыл журнал и долго смотрел на пустую строку. Рука дрожала. Он написал: «02:20. Обход. Всё тихо». Остановился. Потом, почти не думая, добавил ниже одно слово:
«Мама».
Чернила впитались в бумагу мгновенно. Слишком быстро. На соседней странице, где ещё ничего не было, проступила новая строка — не его почерком:
«РОДСТВО ПОДТВЕРЖДЕНО. ЭМОЦИОНАЛЬНЫЙ ДОСТУП: ЧАСТИЧНЫЙ».
Виктор захлопнул журнал так резко, что больно ударил себя по пальцам и выругался.
Утром он вышел со станции на рассвете. Река была укутана туманом. Воздух пах льдом, мокрой травой и свободой. После станции обычный мир казался невозможным чудом. Машины на дороге, собака за забором, женщина с авоськой, грязный автобус, матерящийся водитель.
Телефон поймал сеть. Сразу пришли три сообщения. От соседки: «Витя, всё нормально. Аня спит. Окно закрыто. Не волнуйся».
От банка: «Зачисление: 20 000 рублей».
И ещё одно. С неизвестного номера: «Всё тихо».
Виктор стоял перед воротами, смотрел на экран и понимал, что вернётся. Дело было не в том, что он поверил в сверхъестественное. Дело было в том, что деньги были настоящими, а Аня — ещё более настоящей.
Неделя после первой смены прошла не днями, а обрывками.
Больница. Дом. Сон на стуле. Аптека. Станция. Автобус. Банк. Опять больница. Всё перемешалось в одну скомканную ленту событий, где Виктор то держал Аню за горячую руку, то проверял пломбы на двери машинного зала, то стоял в аптеке с карточкой в пальцах и надеялся, что терминал примет оплату.
Деньги приходили каждые три дня, как и обещали. Двадцать тысяч. Двадцать пять. Снова двадцать. Без назначения платежа или организации-отправителя. Просто пополнение счёта — чистое, ровное, безымянное, как будто деньги возникали из воздуха, а банк предпочитал не задавать вопросов.