Ане было восемь лет и одиннадцать месяцев. Она сама любила уточнять: «Почти девять, пап». Говорила это с достоинством человека, которому уже многое доверили: самой выбирать что надеть, мыть кружку после какао и не плакать, когда медсестра не может найти вену с третьего раза.
Диагноз Виктор сначала не запомнил. Потом выучил так, что мог произнести его ночью, с температурой, в любом состоянии. Редкая неврологическая дрянь, приступы и прочее, с чем маленький ребенок, да и любой человек не должны сталкиваться. Врачи говорили очень осторожно, как люди, которым по должности запрещено произносить слово «приговор».
Операция была возможна. Но этот факт скорее был почти невидимым, маленьким пятнышком света в конце длинного туннеля.
Если бы ему сказали: «Ничего нельзя сделать», — он, может быть, смирился бы, попытался жить дальше и сделать последние годы жизни дочери самыми лучшими в их жизни. Но ему сказали другое: «Шансы есть, нужная операция и терапия существуют, но для этого нужны большие финансы и поездка в Москву».
Стоимость операции начиналась от миллиона рублей. Так ему сказал один из умудренных опытом профессоров, для которых эта сумма, да и сама операция - были лишь дневной рутиной, а не шансом на жизнь.
Миллион.
Слово было таким круглым и гладким, что Виктор первое время даже не мог на него злиться. Миллион больше походил на непреодолимую стену, чем на сумму. Виктор видел её каждый раз, когда открывал банковское приложение и смотрел на остаток: цифры были настоящие, а надежда — нет.
Он продал отцовские часы «Победа», машину, телевизор, инструменты, зимнюю резину, старый сварочник, который хранил «на всякий случай» и всё, что неровно лежало. И этот всякий случай пришёл, открыл дверь без стука и оказался больше всего, что Виктор успел накопить за всю жизнь. Вырученных денег хватило только на несколько консультаций, часть обследований и покрытие долгов, которые множились, как плесень на мокрой стене.
Жена ушла ещё раньше. Лена сказала: «Я не могу так жить». «Ты даже не можешь снять нормальную квартиру». Потом уехала в областной центр, где были новый мужчина, красивые стены, фитнес-клуб и главное — расстояние, на котором ночные крики Ани становились уже не звуком, а воспоминанием.
Виктор остался.
Когда Виктор пропадал сутками на подработках, с дочерью сидела Антонина Михайловна, бывшая учительница начальных классов. Она говорила тихо и спокойно, была забывчивой, пахла валерьянкой и крахмальными салфетками, но Аня её любила, потому что та умела складывать из бумаги всяких замысловатых зверушек и никогда не спрашивала: «Ну как ты себя чувствуешь, Анют?» — будто ответ мог быть другим.
Виктор работал везде, куда брали - на заводе, грузчиком, водителем, ночным разнорабочим, сторожем на складе. В целом он брался за всё, что угодно, лишь бы платили вовремя. Его увольняли за прогулы, за сон на рабочем месте, за «неподобающий внешний вид», за то, что однажды прямо во время разгрузки товара он сел на бетонный пол и не смог встать, не из-за усталости, а потому что соседка прислала сообщение: «Витя, Аня опять странно дышит».
Ранее на заводе он получил травму - кусок арматуры отлетел от станка и ударил в левый глаз, и с тех пор мир с той стороны иногда расплывался, будто кто-то проводил по стеклу мокрым пальцем. Врачи сказали тогда, что жить можно. Зрение частично сохранилось, но сам глаз, по их словам, был уже «не жилец» — рубцы, атрофия, медленная, но неизбежная потеря зрения. Виктор и жил.
В тот вечер приступ был особенно долгим. Аня выгнулась дугой на кровати. Маленькие пятки с силой били по матрасу. Виктор держал её плечи, обнимал и повторял одно и то же:
— Тихо, зайка. Папа здесь. Папа рядом.
Она его не слышала.
Когда приехала скорая, от фельдшера Галины Степановны пахло корвалолом, табаком и холодным мокрым подъездом. Она была из тех женщин, которые за тридцать лет работы видели всё, кроме справедливости, и потому берегли слова, как бинты на передовой. Пока напарник делал укол, Виктор стоял рядом, бесполезный, большой, серый от страха, как истукан.
— Витя, на кухню выйди, — приказным тоном сказала Галина Степановна.
— Я должен быть с ней.
Хотя это случилось с Аней уже не в первый раз, для Виктора это не имело значения. Всегда было страшно и горько. Он и сам не замечал, как по щекам текут слёзы.
— Ты сейчас только мешаешь. На кухню.
Он вышел за ней.
Кухня была маленькая, с облупившимся подоконником, грязной газовой плитой и кружкой недопитого чая, на поверхности которого плавала тонкая радужная плёнка. За окном висела зимняя темнота. В соседнем доме кто-то ещё не снял новогоднюю гирлянду с прошлого года. Лампочки мигали через одну — редко и бессмысленно. От этого зрелища становилось ещё более тоскливо.