Из нижней лестницы поднялся один из молчащих жрецов. Тот, что писал «не в ребёнка». Он шёл, шатаясь, держась за стену. Повязка с его рта сползла. Там, где должен был быть язык, темнела пустая влажная рана.
Он подошёл к Менне, опустился перед ним на колени и протянул дощечку.
На ней была выцарапана одна фраза:
ОН ПОДУМАЛ, ЧТО ТЫ ОТКРЫЛСЯ.
Менна прочитал.
Ниже, совсем мелко:
ПУСТЬ ДУМАЕТ.
Жрец поднял глаза.
В них не было надежды. Только страшная, выжженная ясность.
Сехем медленно перевёл взгляд с дощечки на Менну.
— Теперь ты понимаешь, почему он войдёт не силой.
Снаружи, за храмовыми стенами, Нил снова начал шуметь. Только теперь в этом шуме слышалась не вода. Дыхание. Огромное, терпеливое, голодное дыхание мира, который попробовали закрыть щепкой, кровью и дрожащей человеческой рукой.
Неферет подошла к Менне. Тия спала у неё на руках, измученная, живая.
— Менна, ты спас её? Ты смог? — спросила Неферет дрожащим голосом.
Менна посмотрел на дочь. Потом на свою ладонь.
— Нет, — сказал он. — Я только показал ему, что есть и другая дверь.
Неферет смотрела на него так, будто не поняла слов. Или поняла слишком хорошо и теперь ждала, что он сам откажется от них, скажет другое, привычное, человеческое: «Она спасена», «мы уйдём», «утром всё закончится». Но Менна молчал. Он всё ещё стоял у старого порога, сжимая ладонь в кулак. Кровь больше не текла. Кожа на порезе стянулась серой неровной полосой, как глина, подсохшая на солнце.
Тия спала у матери на руках. Голова её лежала на плече Неферет, губы были приоткрыты, дыхание едва заметно шевелило тонкую шею. На запястье, под размазанной глиной и пеплом, знак сжался до чёрной щели. Маленькой. Почти безобидной. Если не знать, что несколько мгновений назад эта щель пыталась стать входом.
Во дворе приходили в себя люди.
Некоторые лежали там, где упали, обхватив животы руками. Некоторые плакали, не скрывая лица. Молодая женщина с ободранными щеками сидела у перевёрнутой корзины и держала в ладонях откушенную косу, будто не могла решить, её ли это волосы. Один послушник, совсем мальчишка, ползал на коленях и собирал рассыпанные лепёшки, но теперь не ел их, а складывал обратно в корзину дрожащими руками. Второй сидел у стены и смотрел на окровавленную кисть, в которую мгновение назад сам вцепился зубами.
Ветер стих. Песок осел на плечи, на камни, на лица богов, на раздавленные плоды, на кровь. Из-за южных ворот тянуло жаром и запахом человеческого пота. Створка висела криво. Люди больше не ломились внутрь, но стояли в проёме, сбившись плотной тёмной массой. Они не уходили.
Ждали.
Сехем подошёл к Менне. Старик тяжело опирался на посох. На его виске темнела свежая ссадина, левый глаз заплыл, губа была рассечена. Он выглядел не как жрец, а как старый рабочий после драки у зерновых складов.
— Уводить её нельзя, — сказал он.
Неферет резко подняла голову.
— Кого?
Сехем глазами указал на Тию.
— Девочку.
— Мы не останемся здесь.
— Останетесь.
— Ты не будешь решать за моего ребёнка, жрец. Не после всего, что мы тут видели и пережили!
— Я не решаю. Но уже поздно для решений, которые нравятся матерям.
Неферет прижала к себе Тию крепче. В её лице не было слёз. Слёзы пришли бы позже, если бы ночь позволила. Сейчас в ней была только злость — ясная, горячая, живая. Она шагнула к Сехему так близко, что Менна успел подумать: сейчас ударит.
— Ты видел, что было во дворе? — сказала она. — Видел этих людей? Видел, как они ели песок, волосы, дерево? Ты хочешь оставить мою дочь среди них?
— Среди них она сейчас в большей безопасности, чем на улице.
— Почему?
Сехем не ответил сразу. Посмотрел на южные ворота, потом на старый порог, потом на ладонь Менны.
— Потому что здесь хотя бы есть границы.
Неферет коротко рассмеялась. Смех вышел искусственный, злой.
— Границы? Та безумная толпа только что ворвались сюда!
— Люди ворвались. Не он.
Менна поднял глаза.
— Он уже здесь.
— Краем, — сказал Сехем. — Запахом. Давлением. Желанием. Но не всем собой. Если бы он вошёл всем собой, мы бы сейчас не разговаривали.