Не потому, что хотел стать жрецом. Не потому, что думал о будущем. Будущего в ту ночь почти не было. Он запоминал как отец, которому сказали: если ошибёшься, твоего ребёнка используют как дверь.
Сехем ушёл.
Неферет долго молчала. Потом сказала:
— Я ненавижу тебя сейчас.
Менна закрыл глаза.
— Знаю.
— Не всего. Только ту часть, которая уже начала понимать его.
— Я сам её ненавижу.
— Тогда не дай ей стать тобой.
Он хотел сказать, что не даст. Но после всего, что случилось, обещания стали опасными. Они были похожи на открытые ладони: в них можно положить надежду, а можно вложить нож. Тия уснула только под утро. Не крепко — провалилась в тяжёлую, рваную дремоту, вздрагивая всем телом. Неферет сидела рядом и держала её руку так бережно, будто та была сделана из тонкой необожжённой глины.
Менна остался у двери.
Он поставил рядом дощечку с вырезанной фразой, камень с порогом и осколок разбитого кувшина. Глупая защита. Жалкая. Но теперь он понимал: удержание всегда начинается жалко. С глины в щели. С дрожащей руки. С человека, который не знает, что делает, но всё равно делает.
Снаружи, за стенами храма, Нил больше не шумел. Он ждал.
А на руке Тии, внутри пепла и крови, маленький чёрный знак медленно открывался и закрывался, словно дышал во сне.
Песок пришёл перед рассветом.
Сначала его почти не заметили. Ветер накрыл внутренний двор своей невидимой дланью, поднял с каменных плит и земли тонкую пыль, швырнул её в ноги статуям и ушёл за стену. Потом вернулся, но уже злее. Песок скрипел в щелях ворот, забился под створки, пытался найти мельчайшие трещины в каменных стенах храма и деревянных воротах, и проникнуть внутрь. Потом, немного успокоившись, лёг на ступени внутреннего двора алой скатертью. Его не должно было быть столько у самой воды, в дни разлива, когда Нил распухал от потусторонней силы и пах илом, рыбой, гниющей травой и людьми, уже ставшими жертвами её непомерного голода. Но песок шёл с запада упрямо, целенаправленно, долго, образуя местами песчаные вихри, будто пустыня решила напомнить городу, что всегда была ближе, чем людям хотелось думать.
Тия лежала на циновке у стены. Неферет сидела рядом, поджав под себя ноги, и держала дочь за запястье так, словно боялась, что девочку унесёт не этот песчаный ветер, а сон. Кровь на руке Тии уже немного подсохла. Пепел, которым Сехем засыпал знак, сбился в серые хлопья.
Менна смотрел на этот почти живой знак на руке дочери и понимал, что времени остаётся всё меньше. За свою жизнь он видел каналы после плохой чистки, трещины в стенах зернохранилищ, мокрые участки в глиняных дамбах, где вода начинала искать слабое место. Знак на руке дочери был тем же самым. То самое слабое место, где может произойти прорыв.
— Не смотри на неё так, — сказала Неферет.
Голос у неё был тихий, но в нём не осталось мягкости. Это был голос уставшей матери, которая боролась за жизнь своей семьи и в ней не было места для слабости. Только уверенность и жёсткость.
Менна поднял глаза.
— Как?
Неферет опустила глаза, подтянула осторожно Тию поближе к себе, чтобы не разбудить.
— Как на сломанную вещь, Менна.
Он хотел поспорить, но слова застряли у него в горле. Неферет знала его лучше, чем кто либо. Когда Менна боялся, он начинал считать. шаги до ворот. Количество сосудов с водой. Сколько людей можно увести через северный проход, если южный закроют. Сколько хлеба осталось. Сколько времени прошло с тех пор, как Тия в последний раз по-настоящему улыбалась.
Сейчас он считал дыхание дочери. Сорок два вдоха — ровно.
На сорок третьем Тия вздрогнула и шёпотом произнесла:
— Не кладите меня туда.
Неферет склонилась к ней.
— Куда, птичка?
Тия не проснулась. Губы её шевельнулись снова.
— Там все едят.
Неферет закрыла глаза. Не заплакала. Только сжала запястье дочери ещё крепче.
Сехем стоял у двери в зал писцов и разговаривал с двумя младшими жрецами. Один всё время оглядывался на Тию. Второй держал перед собой медную чашу с водой, но вода в ней не колыхалась, хотя ветер уже гулял по двору.
— Закрыть южные ворота, — сказал Сехем. — И малый проход к кухне. Никого снаружи не пускать.
Младший жрец побледнел.
— Но у ворот люди, Сехем.