— Ильма, — сказала я. — Помнишь страницу в книге? Там было написано: ты поёшь, когда боишься.

Она моргнула.

Тень в ровном женском голосе напела что-то ещё. Нежное. Почти настоящее.

— Ты поёшь не потому, что они зовут, — продолжила я. — Ты поёшь, потому что твой голос сильнее их. Они украли у тебя слова, чтобы ты молчала. Но голос остался.

Ильма сжала подвеску так крепко, что костяшки пальцев выступили белыми пятнами.

— Я не умею.

— Умеешь.

— Я боюсь.

— Я тоже.

Она медленно повернула голову. В её глазах было слишком много ночи. Но за ней уже проступала Ильма.

— Вы всегда так говорите.

— Потому что это правда.

Сухой ров зашевелился. Из него поднялись сразу три тени. Они скользнули к насыпи, и воздух стал ледяным. Я протянула руку к Ильме, но одна тень ударила по земле перед нами. Камни рассыпались, и я отшатнулась. Створка за моей спиной вдруг лязгнула — её заклинило от удара по раме. Мы оказались отрезаны от двора.

За решёткой Нэйт закричал:

— Ильма! Ливия!

Руми протиснулся к нему, но Керен оттащил мальчиков от створки, потому что по внутренней стороне уже били тени. Я увидела за решёткой лицо Астора. Он бежал к южному проходу, но между нами выросли тёмные полосы, словно ночь вытянула когти.

Ильма шагнула ко мне.

— Они идут.

— Да.

— Я слышу их всех.

Голос её стал другим. Не громче, не взрослее. Глубже. Как тонкая струна, которую долго держали натянутой, а потом наконец коснулись.

— Что они говорят? — спросила я.

— Что мы должны открыть. Что дети легче проходят. Что взрослые шумные. Что граница голодная.

Тени поднялись выше.

Я встала перед ней, хотя понимала, что моё тело не остановит ничего. Маленький нож в ладони казался смешным. Я не была воином. Не слышала зов так, как серые. Не знала древних обетов границы. Я была женщиной, которую выгнали из брака, и весь мой путь сюда начался с порванного рукава.

Но за моей спиной стояла девочка, которой слишком долго говорили молчать.

— Ильма, — сказала я. — Если можешь петь — пой.

— Они услышат.

— Пусть.

— Я не знаю песню до конца.

— Тогда придумай конец сама.

Она посмотрела на ров.

Тени уже пересекали насыпь.

Ильма открыла рот.

Первый звук был слабым. Почти детским писком, потерянным между звоном колец и криками за створкой. Тени не остановились. Одна скользнула к нам, вытягиваясь в женскую фигуру с распущенными волосами. Я почувствовала, как зов снова пытается нащупать мою память, достать лицо матери, дом Сорнов, всё, что можно повернуть против меня.

И тогда Ильма запела сильнее.

Это была не песня в привычном смысле. Без слов, без ровной мелодии, без красивого начала. Голос шёл волной, дрожал, срывался, возвращался. Но в нём было то, чего не было у теней: живое дыхание. Страх. Боль. Упрямство. Обрывок колыбельной, которую она, возможно, помнила не ушами, а костями. И что-то ещё — дикая кровь, которую Совет называл опасностью, потому что не мог подчинить.

Костяные пластины на всей южной линии зазвенели в ответ.

Не от удара.

От её голоса.

Тени остановились.

Одна попыталась двинуться вперёд, но звук ударил по ней, как свет по воде. Фигура распалась на лоскуты, собралась снова, отступила к рву. Ильма пела, уже не закрывая глаз. По лицу текли слёзы, но она не прерывалась. Её половинка подвески светилась в кулаке тусклым медным теплом.

За створкой замолчали даже взрослые.

Астор стоял по ту сторону решётки и смотрел на девочку так, будто впервые видел не серую метку, не ранний зов, не опасность, а силу, которую его закон годами держал в страхе.

Руми вырвался у Керена и прижался к решётке.

— Ильма, пой! — закричал он. — Мы здесь!

Нэйт подхватил связку колец и ударил ею о камень в ритм её голосу. Один раз. Второй. Третий. Дети в бараке услышали и начали стучать своими кольцами. Неровно, путаясь, кто-то плача, кто-то выкрикивая имена. Женщины подхватили счёт. Воины на стене, ещё не понимая до конца, что происходит, начали бить пластинами по щитам.

Звук разошёлся по заставе.

Ильма пела.

Тени отступали к сухому рву, не исчезая, но теряя форму. Их голоса путались, больше не могли украсть ни мать, ни игрушку, ни обещание. Песня Ильмы не уничтожала их. Она делала главное: не позволяла им лгать.