Воины рода Грон стояли за его спиной. Один из молодых побледнел. Второй смотрел в землю. Третий держал руку на рукояти меча не потому, что готовился к бою, а потому что не знал, куда деть пальцы. Они не были трусами, возможно. Просто всю жизнь им объясняли, что их кровь важнее, их безопасность нужнее, их служба благороднее, если она проходит на виду у сильных. Ночная стена, где кричат тени голосами матерей, была для других.

Астор повернулся к молодым воинам.

— Кто из вас отказывается сам?

Грон резко сказал:

— Они люди моего рода.

— Они воины стаи.

Первым вышел тот, что смотрел в землю. Молодой, с веснушками на носу и слишком новым мечом.

— Я пойду, альфа.

Грон обернулся к нему так, словно получил удар.

— Лейк.

Парень сглотнул.

— У меня младшая сестра восьми лет. Если бы её поставили у стены вместо меня, я бы не смог смотреть в глаза отцу.

Второй молодой воин шагнул следом. Третий остался рядом с Гроном, но уже не поднимал глаз.

Астор кивнул.

— Лейк, восточная внешняя линия. Возьми копьё заставы, мечи хуже работают против теней. Второй — к Варру за кольца.

Грон отошёл к Валтеру. Не ушёл со двора. Остался. И этим тоже обозначил раскол: часть родов будет ждать, что ночь докажет их правоту.

Севард спорил меньше, но потребовал, чтобы рядом с его людьми стояли воины Вейров. Астор согласился. Лейтаны отправили взрослых без открытого возражения, но их старшая женщина, сухая и высокая, прошептала мне, проходя мимо:

— Если дети справятся лучше наших, завтра их снова заставят. Помните это, Ливия Сорн.

— Помню.

Она кивнула. Не как союзница. Как человек, который видит трещину и решает, с какой стороны встать утром.

Когда смены наконец разошлись, темнота уже лежала у внешних кольев.

Я помогала женщинам в бараке. Мы с Миладой и Раной перенесли лавки ближе к очагу, расставили детей так, как советовал Нэйт. Руми получил верёвки и сразу начал вязать узлы вокруг обоих деревянных волков. Сая сидела рядом с Раной и перебирала красные ленты: старую, свою, выцветшую, и одну из тех, что Эвена привезла в сундуке. Новую она разрезала на короткие полоски для сигнальных связок, и в этом было что-то правильное: чужая показная милость стала частью защиты.

Ильма не садилась.

Она стояла у внутренней двери, и я видела, что каждый звук у стены проходит через неё. Плечи у неё были опущены, пальцы держали половинку медной подвески с буквами “Ма”. После того как она произнесла “мама”, слово словно открыло в ней тонкую трещину. Через неё теперь выходил не только голос, но и сила.

— Ильма, — сказала я. — Ты останешься здесь.

Она покачала головой.

— Я слышу восток.

— Восток держат взрослые.

— Они не знают, когда зов меняет голос.

— Варр поставил туда Лейка и заставского.

— Они не знают, — повторила она.

Я подошла ближе. Не стала трогать.

— Ты боишься?

Она посмотрела на меня так прямо, что я чуть не отступила.

— Да.

— Тогда почему хочешь идти?

Ильма закрыла пальцами подвеску.

— Потому что если я слышу и молчу, кто-то не вернётся.

В этих словах не было детского геройства. Только страшная привычка брать на себя вину заранее. Та самая, которую у них воспитывали годами: если слышишь — отвечаешь; если не спас — виноват; если слабый — докажи пользу.

— Нет, — сказала я. — Если ты слышишь, ты предупреждаешь. А выходят взрослые.

Она долго молчала.

— Они успеют?

Вот вопрос, на который я не могла ответить честно так, чтобы стало легче.

— Мы сделаем всё, чтобы успели.

— Это взрослые слова.

— Да. Других у меня сейчас нет.

Ильма вдруг чуть заметно кивнула. Не согласилась, но приняла мою честность.

Снаружи ударили первые кольца.

Не тревожный общий звон, а короткий, проверочный, будто кто-то коснулся сигнальной линии пальцем. Дети у очага замерли. Руми перестал вязать узел. Нэйт, который сидел у двери на перевёрнутом ящике, поднялся. Ему велели оставаться внутри, и он формально выполнял: не выходил. Но стоял так, словно готовился выбить дверь плечом.

Варр появился на пороге.

— Внутренние слушатели по местам. Нэйт, ты остаёшься здесь.

— Я и стою здесь.

— На шаг дальше от двери.

— Дверь сама ко мне близко.

Варр хотел рявкнуть, но посмотрел на Руми, на Ильму, на остальных и сдержался.

— Ливия, Астор зовёт вас к центральному проходу.

Я взяла короткую связку костяных пластин, которую Ильма дала мне в прошлую ночь, и вышла.

Двор стал другим.