— Достаточно, чтобы понимать приказ, — ответил Грон.
Мальчик вдруг вскинул голову к Астору.
— Там не все возвращаются. Вы знаете?
Зал затих так резко, что я услышала, как где-то в очаге осела ветка.
Астор не двинулся. Но его лицо изменилось. Не так, как менялось, когда он злился. Иначе. Словно мальчик ударил не в честь альфы, а в закрытую дверь, за которой что-то давно заперли.
Валтер повысил голос:
— Уведите его немедленно.
— Куда? — спросила я.
Советник медленно повернулся ко мне. В его глазах больше не было официальной вежливости.
— Ливия Сорн, вы больше не имеете права задавать вопросы Совету.
Мне следовало замолчать. Разум говорил именно это. Сегодня я потеряла положение, крышу, защиту, имя. У меня не осталось ни сторонников, ни права требовать ответов, ни даже комнаты, в которую можно было вернуться после этой сцены. Одно неверное слово — и меня выведут из зала не бывшей женой альфы, а нарушительницей порядка.
Но мальчик всё ещё стоял между стражами.
И его рука с серой меткой дрожала. Не вся. Только пальцы. Он старался это скрыть, кусая губу до крови.
— Я спросила, куда его ведут, — сказала я.
Эвена вмешалась первой. Голос у неё оставался мягким, но теперь в нём появилась сталь.
— Ливия, ваше сострадание понятно. После тяжёлого потрясения женщина часто ищет, за что зацепиться, чтобы не чувствовать собственной боли. Но не стоит путать личную обиду с делами стаи. Серые волчата находятся там, где им положено быть.
— И где же это?
Её улыбка стала почти нежной.
— Там, где они приносят пользу.
Я посмотрела на Астора. Если бы он остановил её. Если бы сказал, что ребёнок — не вещь, не долг, не польза. Если бы хотя бы сейчас встал между Советом и мальчиком.
Он молчал.
И это молчание оказалось знакомее, чем хотелось. Сколько раз я видела его за нашим столом, когда Совет говорил о ком-то слишком слабом, чтобы спорить? Сколько раз убеждала себя, что альфа не может вмешиваться во всё, что он несёт стаю на плечах, что однажды объяснит мне свои решения? Семь лет я принимала его тишину за тяжесть ответственности.
Сегодня она выглядела иначе.
Она выглядела согласием.
Мальчика потянули к боковой двери. Он сопротивлялся уже не бурно, а устало, как тот, кто знает, чем кончится попытка. При этом не сводил глаз с Астора.
— Альфа, — сказал он, и голос сорвался. — Вы обещали, что после трёх зим нас вернут.
Астор резко шагнул вперёд.
— Кто дал тебе это обещание?
Мальчик побледнел. Видимо, понял, что сказал лишнее.
Валтер ударил тростью по камню.
— Довольно!
Но слово уже прозвучало. Обещали. Не просто закон. Не просто долг. Кто-то отправлял детей на границу с обещанием вернуть. А потом не возвращал.
Я сделала ещё шаг.
— Его имя, — сказала я. — Я хочу знать его имя.
— Вы ничего не хотите в этом зале, — отрезал Валтер. — Вы подписали расторжение и должны покинуть крепость до заката.
Мальчик вдруг рванулся с такой силой, что один страж не удержал. Он выскользнул, метнулся не к Астору, как, вероятно, собирался раньше, а ко мне. Всё случилось быстро: шорох подошв по камню, резкий окрик, движение воинов у двери. Он успел добежать до меня и вцепиться пальцами в мой рукав.
Рука у него была ледяной.
— Не отдавайте меня обратно, — прошептал он.
Я наклонилась к нему, забыв зал, Совет, Эвену, Астора. Вблизи он оказался ещё младше, чем показался сначала. Грязь на лице, пересохшие губы, глаза, в которых страх давно жил рядом с упрямством.
— Как тебя зовут? — спросила я.
Стражи уже тянули его назад. Мальчик зацепился за ткань так отчаянно, что шов на рукаве затрещал.
— Нэйт, — выдохнул он. — Серая застава. Там дети не возвращаются.
Его оторвали от меня.
Я успела только схватить воздух, где секунду назад были его пальцы.
— Нэйт! — крикнула я.
Мальчик обернулся. Не заплакал. Не попросил снова. Только посмотрел так, что этот взгляд останется со мной дольше, чем брачная печать, чем слова Совета, чем семь лет рядом с мужчиной, который сегодня вычеркнул меня из своей жизни.
Боковая дверь закрылась.
В зале никто не говорил. Даже те, кто пришёл насладиться моим падением, теперь смотрели не на меня. Они смотрели на Астора.
Он стоял неподвижно, и впервые за весь день я увидела на его лице не холод, а тень чего-то более опасного: знания, которое он не хотел достать на свет.