Эвена не должна была находиться рядом с альфой на заседании, куда вызвали его жену. Женщины сильных родов могли присутствовать у стен, могли сидеть среди старших, если имели право голоса по делам семьи, но стоять у кресла альфы, чуть позади его плеча, в месте хозяйки стаи, могла только та, кому это место уже пообещали.
На ней было светлое платье цвета зимнего неба, дорогое, закрытое, с вышивкой у воротника. Ничего вызывающего. Ничего грубого. Эвена всегда умела быть безупречной так, чтобы другие рядом с ней казались случайными. Волосы уложены гладко, на шее тонкая цепь её рода, губы спокойны, глаза мягкие. Она посмотрела на меня с таким сочувствием, что я почти услышала, как по залу прокатилась беззвучная насмешка.
Сочувствовать побеждённой безопаснее всего, когда победа уже у тебя в руках.
— Ливия, — произнёс Астор.
Он не назвал меня женой.
Я остановилась в центре зала. Под ногами лежал широкий каменный круг с вырезанным знаком стаи. В детстве меня учили, что на такой круг выходят только с прямой спиной, потому что камень запоминает не слова, а силу того, кто их произнёс. Тогда я посмеялась над старой наставницей. Сейчас вспомнила её голос так отчётливо, словно она стояла за моим плечом.
Не проси уважения у тех, кто пришёл посмотреть, как его у тебя отнимут.
— Альфа, — ответила я.
Несколько человек вдоль стен переглянулись. Я раньше редко называла Астора так в личных разговорах, но здесь личного не осталось. Если он привёл меня в зал стаи, я отвечала ему по законам стаи.
Валтер Крейн слегка наклонил голову.
— Госпожа Ливия, Совет благодарит вас за то, что вы явились без задержки.
Его голос всегда напоминал гладкий нож: блестит, не дрожит, режет без лишнего усилия.
— Мне не сообщили причины вызова, — сказала я.
— Причина будет объявлена сейчас.
Я перевела взгляд на Астора. Ждала хотя бы одного человеческого движения: усталости в глазах, сжатых пальцев, неловкой паузы. Чего угодно, что сказало бы: он понимает, что делает. Он помнит наши семь лет. Он помнит первую зиму, когда я сидела у его постели после ранения, хотя Совет велел мне не входить в его комнаты. Он помнит ночь, когда его младший брат поднял мятеж, и я стояла в коридоре до рассвета, пока он решал судьбу рода. Он помнит, как я училась разговаривать с его стаей, терпеть его молчание, принимать его холод и всё равно искать в нём человека.
Астор молчал. И это молчание оказалось хуже любой жестокости.
Валтер поднялся.
— По решению альфы Астора Вейра и с подтверждением Совета старших родов, брачный союз между альфой Вейром и Ливией Сорн признаётся завершённым.
В зале никто не ахнул. Никто не удивился. Ни один человек не подался вперёд, не обернулся к соседу, не прикрыл рот ладонью.
Они знали.
Все они знали раньше меня.
Воздух вокруг стал плотным от чужого ожидания. Им хотелось увидеть, как я пошатнусь. Как сделаю шаг к Астору, нарушив круг. Как спрошу “почему” голосом брошенной женщины. Как дам им то, ради чего они, возможно, и собрались в таком количестве: зрелище падения бывшей жены альфы.
Я не дала.
Только пальцы под рукавами сжались так крепко, что ногти впились в кожу. Боль была маленькой, ясной, моей. За неё я удержалась.
— Основание? — спросила я.
Валтер моргнул. На миг в его лице появилось раздражение: он рассчитывал на слёзы, не на вопрос.
— Основания указаны в решении Совета.
— Я хочу услышать их в зале.
Астор наконец сделал шаг вперёд. Плащ за его плечами тяжело лёг вдоль спины. Он был высоким, широкоплечим, с той спокойной силой, от которой люди рядом невольно выпрямлялись. Когда-то я гордилась этой силой. Сегодня она стояла против меня.
— Ливия, — сказал он ровно, — наш брак не дал стае наследника.
Вот так.
Ни вступления. Ни попытки смягчить. Ни хотя бы признания, что речь не о поле, которое не принесло урожая, а о женщине, стоящей перед всей стаей.
Где-то справа послышался едва заметный шорох платья. Кто-то из женщин сильных родов поправил рукав, или просто не удержался от движения. Я не повернула головы.
— Семь лет, — продолжил Астор, — Совет ждал укрепления рода. Союз с домом Сорн был заключён ради будущего стаи. Это будущее не наступило.