Эвена стояла рядом с ним, и в её лице не было торжества. Она умела прятать победу. Вместо неё — тревога, достоинство, оскорблённая чистота. Будущая жена альфы, оклеветанная бывшей. Женщина сильного рода, которую пытаются втянуть в грязь пограничной заставы. Если бы я не видела её глаза у колодца, если бы не слышала её угрозу, если бы не держала в руках запись о Марисе Роуте, я могла бы понять, почему люди ей верят.

Красивой лжи верят легче. Она не требует от совести работы.

Нэйт дёрнулся, словно хотел сорвать платок с запястья.

— Она дала его мне в овраге, — сказал он. — Когда они срезали метку.

— Конечно, — мягко ответила Эвена. — В овраге. Там, где не было Совета. Там, где никто из нас не видел, что произошло раньше.

— Там были Керен и Варр, — сказала я.

— Они пришли вместе с вами.

— Они пришли по следу.

— Следу, который мог быть подготовлен заранее.

По двору прошёл шорох. Вот так это и делалось: не нужно было доказывать мою вину, достаточно было дать ей форму. “Могло быть”. “Не исключено”. “Слишком удобно”. Совет строил клетки не только из железа и серых меток, но и из таких вот слов, от которых потом не отмыться.

Керен шагнул вперёд.

— Я слышал признание людей рода Роут.

Эвена повернулась к нему, и её голос стал чуть печальнее.

— Вы слышали слова двоих задержанных, которым могли заранее внушить, что говорить. Или обещать защиту. Или запугать. Ливия Сорн за эти дни доказала, что умеет влиять на тех, кто слаб и растерян.

Руми сжал Клыка обеими руками.

— Она не пугала.

Эвена даже не посмотрела на него.

— Ребёнок не всегда понимает, когда им пользуются.

Нэйт рванулся вперёд, но Ильма удержала его за правый рукав. Удержала не силой, а всей собой: тонкой рукой, молчаливым взглядом, страхом за него. Он остановился, хотя в лице было столько злости, что мне показалось, мальчик сейчас задохнётся от неё.

Астор наконец поднял руку.

— Довольно.

Валтер Крейн, до этого молчавший возле оружейной, воспользовался паузой так ловко, словно только её и ждал.

— Альфа, происходящее требует не дворового спора, а полного разбирательства. Ливия Сорн обвиняется не только в подстрекательстве серых, но теперь и в возможной организации побега, похищения и ложного обвинения будущей жены альфы. Совет требует немедленно изолировать её от детей до вынесения решения.

Женщины у сторожки заговорили разом, но Валтер даже не повернул головы. Для него их голоса всегда были шумом. Милада прижала к груди пуговицу Олли. Ориана шагнула ближе к столу, где ещё утром лежали её письма. Рана обняла Саю за плечи, будто боялась, что одного движения Совета хватит, чтобы снова забрать девочку.

Я могла закричать. Сказать, что это подлость, что они всё переворачивают, что Эвена сама выстроила ловушку. Но на этот раз крик был бы именно тем, чего они хотели. Бывшая жена, сорвавшаяся на глазах у стаи. Женщина, не умеющая держать себя, потому что потеряла мужа и место.

Я выпрямилась.

— Тогда проводите разбирательство сейчас, — сказала я. — При всех.

Валтер слегка прищурился.

— Вы не в положении диктовать Совету условия.

— Нет. Зато вы в положении объяснить детям, почему их опять хотят увести от правды в закрытую комнату.

Астор посмотрел на меня, потом на Нэйта. Мальчик стоял с перевязанным запястьем, грязный, бледный, упрямый до дрожи. Рядом с ним Ильма и Руми выглядели так, словно если сейчас Нэйта снова объявят виновным, в них сломается что-то последнее.

— Разбирательство будет здесь, — сказал Астор.

Валтер повернулся к нему медленно.

— Альфа, это нарушение порядка.

— Порядок уже нарушен. Ребёнка вывели с заставы без записи, без подписи наставника, без моего распоряжения. Метка была срезана. Люди рода Роут задержаны у оврага. Вы требуете суда над Ливией Сорн — он будет. Но слушать будут все.

Эвена не дрогнула, но её пальцы на белой перчатке едва заметно сжались. Она не боялась закрытых залов. В закрытых залах побеждали такие, как она. Там у родов были вес, связи, старшие мужчины, печати и подготовленные слова. Здесь стояли дети, женщины, Варр, Керен и грязь на сапогах тех, кто ходил к оврагу.

Оружейную снова открыли.

Там уже стоял длинный стол для Совета. Теперь его вынесли во двор, потому что Астор распорядился слушать дело под открытым небом, у серой стены. Это вышло странно и неправильно по всем законам крепости: советники в дорожных плащах у грубого стола, рядом колья, почерневшие после ночи, дети у барака, женщины у сторожки, воины Астора и люди Совета по разные стороны двора. Но именно здесь правда переставала быть красивой записью. Здесь её можно было проверить на земле, на лицах, на следах у старого лаза.